Стуку барабана аккомпанировали металлический звон колокольчиков, плач флейт и пронзительное гнусавое пение тысяч паломников. Большинство верующих били в маленькие бубны из барабанной кожи, натянутой на круглый каркас с ручкой, за которую бубен держали, как круглый веер. Другие обитатели Фудзисавы заполонили все выходившие на залив балконы вторых этажей домов и лавок, обрушивая дополнительный поток шума на раскалывающуюся голову Хансиро.
И вся эта огромная людская масса двигалась или следила глазами за алтарем, который покачивался впереди повозки с самым терпеливым в мире быком. Шесты, к которым был подвешен алтарь, нес на плечах большой отряд молодых мужчин, которые, распевая молитвы, шли зигзагами, переходя с одной стороны дороги на другую. Они прокладывали путь через плотную толпу, наклоняя алтарь так, что он едва не переворачивался, и занавески из пурпурного шелка, раскачиваясь, хлопали в воздухе. Хансиро мог определить путь носильщиков святыни по тому, как расступалась и снова смыкалась толпа, и по движению изящной позолоченной фигурки феникса, украшавшей верх алтаря.
Хансиро и Мумэсай замедлили шаг, позволяя шествию обтекать их со всех сторон. Когда они оказались в арьергарде людского потока, Хансиро поднял над головами толпы сложенный веер и махнул им в сторону чайного дома «Вид на Фудзи». Оба стали молча пробираться туда через редевшую толпу.
Собутыльники раздвинули короткие занавески, заменявшие чайной лавке переднюю стену и свисавшие чуть ниже уровня глаз, сняли сандалии, шагнули на деревянный пол и стали усаживаться. Хансиро расстелил на татами шелковый платок и положил на него свой длинный меч и ножны так, чтобы они были под рукой.
Мумэсай прислонил шест с фонарями и дорожный сундучок к боковой стене, потом также положил рядом с собой меч. Оба двигались очень осторожно, чтобы не усиливать боль, бившуюся в их головах. Собутыльники медленно опустились у низкого столика и скрестили ноги.
Со своих мест они видели искрящуюся синюю воду залива и высокие отвесные скалы острова Эносима с наброшенным на них толстым ковром из деревьев и зелени. Вдалеке парила над горизонтом окутанная дымкой вершина горы Фудзи в своем ничем не нарушаемом покое, и рядом с ней вся остальная панорама казалась ничего не значащей. Вершину священной горы покрывал легкий налет снега. Она походила на застывшую волну с белой пеной на гребне.
Шествие свернуло за угол, и звон колокольчиков стал удаляться. Но Хансиро и Мумэсай продолжали слышать гул толпы, который то усиливался, то затихал по мере того, как алтарь двигался по боковым улицам Фудзисавы. Его весь день будут носить по сельским окрестностям города с частыми остановками — носильщики должны отдыхать и подкрепляться.
В передней части чайной лавки на большой скамье из утрамбованной земли сидели три самурая. Они разговаривали между собой, смеялись и пили чай. На рукавах и спинах их курток не было опознавательных меток, но Хансиро знал, что это люди Киры или Уэсудзи: он вычислил их по выговору жителей Эдо, покрою одежды и развязным манерам.
Хансиро пришел сюда не случайно: он сумел, улучив момент, отстать от Мумэсая на достаточное время, чтобы расспросить, где можно найти самураев из Эдо, и без большого труда узнал, где они находятся: даже в таком переполненном людьми городе воины из Эдо и цель, с которой они пожаловали сюда, стали предметом пересудов и сплетен.
— Добро пожаловать! — Служанка появилась перед ними словно по мановению волшебной палочки. Девушка опустилась на колени и поклонилась.
— Будьте добры, чай и суп с лапшой, — буркнул Хансиро.
— Мне тоже, — пробормотал Мумэсай.
Действие выпитого накануне вечером сакэ прекратилось, и в его сломанном перевязанном носу опять возникла ноющая пульсирующая боль. Эта боль заставила художника прикрыть глаза, когда до его слуха долетели удары приближающегося барабана.
У этого инструмента тон был высокий, его удары звучали зло и настойчиво, словно гудение большого рассерженного насекомого. Колотил по нему один из двух танцоров, укрытых зеленой тканью, разрисованной сложным красно-оранжевым узором в виде стилизованных языков пламени.
Ткань была прикреплена к покрытой красным лаком маске из папье-маше, изображавшей голову разъяренного льва. Задний танцор бил в барабан, а передний пел и двигал поворачивавшуюся на шарнирах челюсть маски. Лев скалил клыки, мотал головой и потрясал веревочной гривой. Маскарадный костюм почти полностью скрывал танцоров, из-под него виднелись только сандалии, гетры и, во время прыжков, зеленые штаны в обтяжку.