Как я не пытался объяснить самому себе, что это всего лишь сон, сердце обливалось кровью и не желало верить. Любовь из далёкого прошлого терзала меня в настоящем и грозила лишить будущего.
***
Ещё хуже обстояли дела с Серёгой.
Прежде я сильно переживал за брата и всячески старался ему помочь. Да, порой Серёга вёл себя некрасиво, считая, что весь мир должен страдать вместе с ним. Но я предпочитал закрывать на это глаза, ведь оно не от хорошей жизни, и искать то, что сможет его растормошить.
Теперь глухая ненависть к сыну старосты из сна крепко переплелась в моём подсознании с образом собственного брата. Головой я понимал, Серёга – не Кедрусь, он не сделал ничего плохого ни мне, ни Акатараме. Но кулаки сжимались сами собой при каждом взгляде в его сторону.
Это было сильнее меня; устав от внутренней борьбы, я старался избегать встреч с братом, живя с ним в одном доме. Но он и сам старался не попадаться мне на глаза, понимая, что я не хочу его видеть.
Серёга был единственной живой душой, которой я мог бы рассказать о происходящем в моём сердце. И он был последним, с кем бы я желал поделиться этим.
***
Дни проходили как в тумане.
Всё, что интересовало меня прежде, утратило смысл, а новый найти не получалось.
Я замкнулся в себе, потеряв счёт времени. Периоды глухой тоски, в которые хотелось лечь и не проснуться, сменялись обжигающей яростью, когда хотелось разрушить весь мир.
Тогда я хватал велосипед и гнал за город, осознавая, что могу быть опасен для людей, особенно – для брата.
Прежде природа наполняла меня радостью и силой, я надеялся, что она сможет помочь и теперь.
В лесу ненадолго становилось легче, словно тихий шёпот деревьев успокаивал мою боль. А после всплывали образы живых существ, которыми изобиловал лес из прошлого. Я пытался увидеть их в настоящем и не мог.
Будто жизнь, идущая параллельно с нашей, была мне доступна только рядом с Акатарамой.
И меня снова накрывало глухой тоской.
Помятый и опустошённый, я возвращался домой и забывался тяжёлым сном, в котором мне снова являлась она!
Я звал её, срывая голос, умолял остаться со мною, но Акатарама таяла лёгкой дымкой, тепло и немного грустно улыбаясь мне напоследок.
Я вскакивал с кровати в ледяном поту. За крепко запертой дверью комнаты что-то говорила мама. Я знал, что отец тоже там. Чувствовал его молчаливую поддержку.
А ещё я ощущал, что там Серёга, и меня накрывало по-новому.
***
Я не заметил, как пришла осень, а с ней – новый опыт студенческой жизни.
Экзамены на физмат я сдал ещё до поездки на Светлое озеро и стал студентом престижного московского ВУЗа.
Отец очень гордился мной. Но сейчас учёба была мне безразлична.
Я просиживал пары, тупо смотря в окно, ненадолго отвлекаясь при звуках мелодичного женского голоса. С сумасшедшей надеждой оглядывался, гонялся в коридорах за светловолосыми девушками, но моей Акатарамы среди них не было.
Мною снова овладевало отчаяние.
Понятно, что ни о каких успехах в учёбе не могло идти и речи. Осенние модули я попросту завалил.
Глава 3. О Вере
Егор
После заваленного модуля по физике пожилой профессор попросил меня задержаться в аудитории.
Анатолий Иванович Иванов был папиным старым другом и знал меня с детства. Помню, как будучи мальчишкой, я с нетерпением ждал его визитов, чтобы показать своё очередное изобретение или поделиться свежими идеями. Как искренне радовался, получая одобрение этого необычного человека.
Профессор Иванов был научным гением, однако об этом знали только близкие. Анатолий Иванович не хотел смешивать личную жизнь и науку, поэтому большинство трудов публиковал под псевдонимом.
Совсем недавно я искренне радовался успешно сданным экзаменам, гордился, что буду учиться у него. Сейчас это всё казалось таким далёким…
Я послушно плюхнулся на стул, отводя глаза. Было неприятно огорчать Анатолия Ивановича, но я ничего не мог с собой поделать.
Иванов, присевший рядом, молчал, давая возможность объяснить, что со мной происходит. Однако я не понимал, что ему сказать, всё было слишком странным.
Так мы и сидели друг напротив друга, пока профессор не осознал, что говорить я не буду. Он снял очки, задумчиво покрутил их в руках, протёр салфеткой, снова нахлобучил на нос, словно собираясь с мыслями. А потом заговорил: