– Спасибо.
– Мне жаль, что ты потерял маму. Это самое страшное.
Наверное, хорошо, когда тебе сочувствуют. Мне никто никогда не сочувствовал, что так вышло с моей матерью, никто не говорил, что понимает, как мне тяжело. Это слишком личное, поэтому люди просто ничего не говорят. По крайней мере, в лицо.
– Да, правда, – отвечает Мэт, глядя себе под ноги. Затем поднимат глаза. – Подожди. Ты тоже потеряла маму?
– Да. Только она не умерла, а просто потерялась, в прямом смысле. – Я засовываю руки в карманы. Обычно я никогда не говорю об этом, а если заходит разговор, чаще всего вру. Но я хочу, чтобы Мэт знал: я понимаю его горе. – Она сбежала, когда я училась в третьем классе. И с тех пор я ее ни разу не видела.
– О боже. Какой ужас… Мне жаль. Прости, не надо было спрашивать.
– Ничего страшного.
Мы стоим так некоторое время, пока я не начинаю бормотать:
– Что ж, э-э… пока, увидимся…
– Да, увидимся в Арканзасе, – быстро говорит Мэт, отводя взгляд.
Я ухожу, крепко сжимая в руке блокнот. О боже, как я хочу, чтобы этот блокнот превратился в огромную пачку сигарет!.. Возвращаясь к автобусу, я веду, по выражению моего психолога, «внутренний диалог». Она советовала прибегать к этому методу, когда я чувствую, что могу принять неправильное решение.
Концепция внутреннего диалога достаточно проста: не обращая внимания на шум – в моем случае это, как правило, смех и грохот музыки на вечеринке или в баре, – нужно мысленно найти тихое местечко и обратиться прямо к себе. Например: «Неужели ты думаешь, милая Риган, что снять с себя лифчик и надеть его на парня, который валяется в отключке на диване, – классная идея?» Далее нужно мысленно ответить на свой вопрос. «Вроде да». – «А задумывалась ли ты о последствиях?» – «Ага. Парень проснется в лифчике на чужом диване. Вот весело будет!»
Наверное, излишне говорить, что этот метод не всегда помогает. Однако попробовать стоит. Я закрываю глаза, пытаясь абстрагироваться от шума автомобилей на шоссе и болтовни отдыхающих водителей. «Риган, тебе на самом деле нравится Мэт или ты хочешь заполучить его из принципа?» – «Не знаю. Возможно, и то, и другое». – «А задумывалась ли ты о последствиях? Ди может почувствовать себя обманутой; а если пресса узнает, что они притворяются, ее репутация снова будет уничтожена».
Когда захожу в автобус, решение принято: у нас с Мэтом ничего не получится, никогда. Есть одна граница, которую я никогда не переступлю, – доверие Ди.
Тем не менее, после того как я отдаю Ди блокнот и располагаюсь на диване, мои мысли упрямо возвращаются к Мэту. Даже кубики его пресса не интересуют меня в такой же степени, как вытатуированные на его ребрах строчки, и я чувствую нечто вроде ревности. Он так сильно любил свою маму, что сделал татуировку в память этой любви. Теоретически у меня даже две матери: та, что нас бросила, и мачеха – Бренда, на которой женился папа. Ни та, ни другая не близка мне настолько, чтобы я могла назвать ее мамой. Вроде бы лексическая разница между словами «мама», «мать» и «мачеха» невелика, но на самом деле она огромна. Она может оставить в твоем детстве дыру размером с лунный кратер.
Пресса часто называет путь Ди к славе историей Золушки, только на самом деле злая мачеха у меня, а не у нее. Я не имею ничего против Бренды. Другие женщины, с которыми встречался папа, были еще хуже – в основном крашеные блондинки, окутанные шлейфом дешевых духов. Бренда с ее аккуратно причесанными волосами мышиного цвета, работающая в местной библиотеке, не похожа ни на одну из них. Она единственная никогда не оставалась на ночь и не убегала утром из дома в блузке, надетой наизнанку.
Нам с папой понадобилось время, чтобы привыкнуть друг к другу после того, как он бросил пить, однако постепенно наши отношения наладились. Чем больше мы общались – заказывали пиццу, смотрели вместе фильмы, – тем меньше я на него злилась. Но потом он снова все испортил, сделав предложение Бренде. Даже не поинтересовался моим мнением, даже не заметил, что я против. Они поженились летом, перед тем, как я перешла в девятый класс, и последние три года мы с папой все больше отдалялись друг от друга. Бренда, конечно, переехала к нам, и чем дольше она мелькает у меня перед глазами, тем сильнее я злюсь. Находясь дома, я прячусь в импровизированной фотолаборатории – моей ванной. Бренда никогда не заменит мне мать, и я не стесняюсь напоминать ей об этом. Так что наши отношения не заслуживают даже самой крошечной татуировки.
В сумке для фотоаппарата, которую я взяла с собой в тур, спрятано фото – единственный снимок моих родителей, что у меня остался. Сделала его я сама, в пять лет. Да, плохая резкость, да, заваленный горизонт, но я поймала момент, когда мама с папой смотрят друг на друга и улыбаются, как двое влюбленных.