Ди по-прежнему где-то далеко в своем мире, так что я украдкой разглядываю фотографию, наклонив ее к себе внутри сумки. Все говорят, что темными волосами и бледно-оливковым цветом кожи я похожа на папу, в роду у которого были коренные американцы. А от матери мне достались зеленые глаза и худоба.
Мать ушла от нас почти десять лет назад, и я помню о ней совсем мало. Наверное, это такой бессознательный защитный механизм, мозг стирает воспоминания – и самые хорошие, и самые плохие. Осталось только одно необычайно яркое воспоминание. Мы тогда еще жили в Чикаго. В жуткий зимний холод мама повела меня в центр города посмотреть на украшенные к Рождеству витрины универмага. Я помню ощущение колючего мороза на лице, толстую куртку, застегнутую по самое горло, и свои руки в шерстяных варежках. Гуляя по заснеженным улицам, мама восторгалась витринами, и я чувствовала себя особенной из-за того, что она взяла меня с собой.
Я так же ясно помню, как мы приехали домой, помню смесь облегчения и гнева на папином лице. Я побежала наверх, а папа выговаривал маме: «Больше не смей уходить с Риган, не сказав мне ни слова! Я чуть не сошел с ума, не зная, куда вы пропали и все ли с вами в порядке!»
Моя мать – худощавая, стройная, с пышными длинными волосами – характером напоминала дикую лошадь: чем больше ее пытались обуздать, тем сильнее она брыкалась. Через шесть месяцев после моего рождения она уехала в неизвестном направлении, оставив на журнальном столике записку: «Вернусь на следующей неделе». Мне стало об этом известно из-за папиных проблем со спиртным. Однажды ночью, через два года после нашего переезда в Теннесси, он пришел домой из бара и начал поэтично рассуждать, как быстро я расту. «Ты была такая крошка, когда родилась. Я мог держать тебя одной рукой». Я пробормотала «ага» и налила ему еще стакан воды. Он задумчиво продолжал, как будто говорил сам с собой: «…Однажды, когда тебе было всего шесть месяцев, твоя мама убежала, и я страшно испугался, потому что не знал, что делать. Но мы выкарабкались, ты и я. Я кормил тебя смесью из бутылочки и качал, когда ты плакала. Все будет хорошо, малышка».
Вскоре он заснул, сидя в кресле, а я хотела поплакать, обнимая подушку. Однако слез не было. Слезы ничего не меняют, и конечно же, они не в состоянии изменить природу человека. Моя мать была создана для свободной жизни, она не могла сидеть на месте, как все нормальные люди. На протяжении всего моего детства она периодически уезжала на несколько недель и однажды просто не вернулась.
И все же я злилась на мать не из-за этого. Я злилась, потому что папа любил ее, а она разрушила его жизнь.
Если бы я потеряла папу так же, как Мэт потерял маму, не знаю, как бы я с этим справилась. Мой папа далек от совершенства, но он действительно меня любит. Даже в те годы, когда пил, он старался удержаться на работе, готовил мне еду, дарил подарки на день рождения и покупал все необходимое для школы.
Я бросаю последний взгляд на свою секретную фотографию, на улыбающееся папино лицо. Пусть у меня нет мамы, но впервые в жизни я чувствую себя счастливой.
Глава 8
Уичито
В Уичито я просыпаюсь с ощущением ужаса, обволакивающим все мои внутренности, как жирное скользкое машинное масло. Сегодня Ди будет заниматься своими обычными делами: утренние радиопередачи, саундчек, встреча с прессой перед выступлением, концерт. А мне будут снимать гипс. Терпеть не могу ходить по врачам, которые задают глупые вопросы и пытаются выяснить, что у тебя внутри.
– Ох, мне так стыдно, что я не могу пойти с тобой, – виновато говорит Ди, барабаня пальцами по моему гипсу.
– Подумаешь, большое дело, сама справлюсь, – отвечаю я.
В комнату заглядывает Пич.
– Готова?
Ди кивает, сползая с кровати, и смотрит на меня.
– Ты точно сможешь пойти одна? Может, пусть Пич с тобой съездит…
– Нет, – настаиваю я. – Все нормально.
В разговор вмешивается Пич:
– Риган, водитель будет ждать в холле в девять часов. Он отвезет тебя к врачу, с которым я договорилась, а разрешение твой папа уже отправил по факсу.
– Отлично, – отвечаю я, но у Ди по-прежнему грустное лицо. – Да все нормально. Правда.
– Ладно. Увидимся на концерте, – улыбается она.
Войдя в общую комнату, чтобы выпить кофе, я замечаю на столе небольшой квадратный сверток. На прикрепленной к блестящей бумаге карточке почерком Ди выведено мое имя. Открываю карточку и читаю: «Поздравляю с днем избавления от гипса! Да здравствует позитивное мышление!» Ниже нарисованный от руки символ бесконечности и подпись: «Д.»