Пила начинает противно жужжать, и Зак подносит ее к моей загипсованной руке. Я инстинктивно протягиваю другую руку, ища за что ухватиться, и хватаюсь за руку Мэта. Слышу, как он двигает стул ближе ко мне, но не могу оторвать взгляда от пилы.
– Смотри на меня, – приказывает Мэт, и я отвожу глаза от вращающегося лезвия. Оно касается моего гипса, и его вибрация передается руке.
Я смотрю на Мэта. Он не моргает, а глаза у него синие-синие из-за лилово-серой футболки, подчеркивающей их цвет. Через некоторое время гипс перестает давить на мою руку. Жужжание прекращается, Зак срезает остатки повязки ножницами, гипс спадает с моей руки, и я чувствую холодок на голой коже. Даже при комнатной температуре моей руке прохладно, потому что она целых два месяца была покрыта гипсом. Мне кажется, что она стала тоньше. Я разминаю пальцы и осторожно двигаю запястьем вверх и вниз.
– И как ощущения? – спрашивает Зак.
– Хорошо. Только она немного… непослушная.
– Это нормально. – Он проводит пальцами по моей руке, переворачивает ее и осматривает. – Немного утратила мышечную массу, что тоже естественно. Через пару минут придет врач, осмотрит твою руку и покажет пару упражнений, чтобы восстановить подвижность. Первое время тебе придется обращаться с ней осторожно.
– Спасибо.
Я не без стыда отпускаю руку Мэта. Впервые за два месяца касаюсь правой рукой левого запястья. И чувствую облегчение, но не от вида своей руки и даже не от свободы движений, которой мне так не хватало. Просто я начинаю верить, что исцеление все-таки возможно и с каждым днем я буду чувствовать себя менее разбитой.
В апреле я просидела как-то весь вечер в студии Ди в центре Нэшвилла, а она сводила песню для альбома. У нее был короткий перерыв до начала тура, и, хотя эти несколько недель она не могла ходить со мной в школу, я радовалась, что подруга рядом. Я чувствовала спокойствие и умиротворение. Мои общественные работы закончились, я прошла половину курса лечения и уже давно не попадала ни в какие неприятности.
По пути домой я остановилась возле квартиры Блейка, чтобы забрать куртку, забытую накануне вечером. Прошла по заросшей с обеих сторон кустами дорожке к двухэтажному зданию с облезлой штукатуркой. Когда я заходила, кто-то придержал мне дверь, – не знаю, почему это врезалось в память. Дверь в квартиру «2C» была, как всегда, распахнута. Какому грабителю придет в голову лезть в такой убогий дом?
Сосед Блейка с парочкой приятелей сидели в облаке дыма в гостиной, курили травку. По всей комнате валялись банки из-под пива, а по телевизору шла передача, которая может заинтересовать только укуренных.
– У себя? – спросила я.
Травокур повернул голову и посмотрел на меня остекленевшим взглядом.
– Понятия не имею.
Я повернула ручку двери в комнату Блейка и тут же увидела кожу. Много обнаженной кожи на полосатых простынях. И бюстгальтер на краю кровати, нежно-розового девчачьего цвета, который я бы никогда в жизни не надела. На мгновение я застыла.
Услышав звук открывающейся двери, они тоже замерли. Я не могла найти слов, зато моя правая рука каким-то образом нащупала настольную лампу, стоящую на тумбочке у входа. На самом деле, я не собиралась швырять ее через всю комнату, рука двигалась как будто сама по себе. Из-за жгучей ярости я даже не почувствовала веса лампы. Только услышала, как она разбилась, врезавшись в стену на приличном расстоянии от головы Блейка.
Потом из моего рта помимо воли полились грязные ругательства, и все окутал туман. Помню, что во взгляде девушки, натягивавшей на себя простыню, не было раскаяния, только раздражение. В ушах стучало так громко, что я даже не слышала телевизора, когда выбегала из дома. Обкуренные дружки Блейка, наверное, таращились на меня, но я их не видела: все затмил гнев. Я с такой силой захлопнула дверь, что та чудом не слетела с петель. Потом развернулась и яростно пнула ее, оставив след от подошвы.
Я побежала к машине, на ходу нащупывая в сумке ключи. По венам неслась ядовитая смесь злости и адреналина, руки дрожали. Когда я достала ключи, дверь у меня за спиной открылась, и из дома вылетел Блейк, выкрикивая мое имя. Несмотря на инстинктивное желание убежать, я повернулась к нему лицом. Он стал объяснять, что это «не то, о чем я подумала».
– Правда? – закричала я срывающимся голосом. – Ты серьезно?
От него разило выпивкой, а этого я никак не ожидала. Блейк всегда говорил, что курит травку, потому что она, в отличие от спиртного, не лишает его самоконтроля. Я сама виновата. Надо было сообразить, что может произойти.
Не помню, что я там ему кричала. Думаю, изобрела массу новых выражений, которых никто в мире прежде не слышал. Мысленно вижу, будто со стороны, как ругаюсь с ним во дворе многоквартирного дома. Я поднимаюсь над этим воспоминанием и рассматриваю его сверху, отстраненно. Девушка на высоких каблуках, с багровым от гнева лицом, что-то визжит. Звучат безобразные и обидные слова. Я послала Блейка в ад и еще подальше, а он ответил, что я реагирую, как маленькая сучка. Когда он это сказал, я оттолкнула его, не в силах сдерживать гнев.