– Например, ей нравится возиться в саду, однако она не радуется, когда поливает цветы, не восхищается ими. Точно так же она относится к папе. Она не проявляет чувств, хотя она… преданная, что ли. Думаю, ей нравится о нем заботиться.
– И он с ней счастлив?
– Да, – вынуждена признать я. – Не понимаю, что он в ней нашел… и все же он счастлив.
Пусть Бренда сухая и не питает ко мне материнских чувств, но папа всегда может на нее опереться. Если бы не Бренда, я бы ни за что не оставила его на все лето. Боялась бы, что в одиночестве он вновь начнет пить.
– А какой была твоя настоящая мама? – Мэт с тревогой вглядывается в меня, ожидая ответа. – Если не хочешь, не рассказывай.
Конечно, я не обязана ему рассказывать. Я смотрю в его глаза цвета океанской воды. Он рассказал мне о своей маме, а это многое значит. Я набираю в грудь побольше воздуха.
– Я думала, что она волшебница. Она выдергивала меня из школы, чтобы повести в кино, и будила посреди ночи ловить светлячков. И разрешала мне надевать в школу крылышки феи от костюма для Хэллоуина, когда я захочу.
Я останавливаюсь, чтобы перевести дыхание. Удивительно, как я это вспомнила. Чаще всего в моей голове возникают лишь какие-то смутные обрывки воспоминаний, даже если я роюсь в самых дальних уголках памяти.
– Сначала я думала, что мама бросила папу, потому что ей стало с ним скучно. – Я вздыхаю, теребя пальцами краешек пледа. – Но чем старше я становлюсь, тем лучше понимаю, что поступить так мог только инфантильный и эгоистичный человек.
Мои мысли возвращаются к папе, которого я, просыпаясь в школу, находила спящим за кухонным столом по утрам. Я страшно устала за все отвечать и заботиться о нем. Я хотела, чтобы кто-то позаботился обо мне.
В прошлом году я как-то подслушала его ссору с Брендой. Из школы сообщили, что я ушла с урока. Собственно, и не с урока, а всего лишь с большой перемены, просто в учебной части раздули грандиозный скандал. Во время своей отлучки с территории школы я не продавала кокаин. И даже не покупала его. Мне ужасно захотелось бананового коктейля, поэтому я поехала в «Дейри куин» – и вернулась еще до начала математики. Большое дело.
– Ты должен установить для нее более строгие правила, – советовала папе Бренда. – Девочка переходит все границы.
– Слушай, Брен, – раздраженно ответил папа, – все эти годы она как-то сама о себе заботилась. А теперь ты хочешь, чтобы я следил за каждым ее шагом?
Он до сих пор казнит себя, до сих пор чувствует себя виноватым, хотя я на него не сержусь.
– Риган ни разу не попадала ни в какие серьезные неприятности. Она не сделала никому ничего плохого. Она подросток, и она всего лишь отлучилась из школы во время обеда.
«Оказывается, папа меня понимает», – подумала я тогда. Наверное, он действительно верил в то, что говорил Бренде. Пока меня не арестовали.
– Эй, с тобой все в порядке? – спрашивает Мэт, и я возвращаюсь к реальности.
– Да.
– А ты никогда не пробовала найти ее? Твою маму?
Чтобы задать подобный вопрос, нужна смелость, и мне нравится, что он спросил прямо. Покачав головой, я отвечаю:
– Нет. Раньше хотелось, а сейчас – нет. У нас с папой, конечно, есть свои недостатки, но мы классные. Если она этого не понимала, то она нас не заслуживает.
Мэт берет мою руку и подносит к губам.
– Ты классная. Как правило, – говорит он, целуя мое запястье.
– Да уж, – вяло соглашаюсь я, переворачиваясь на спину.
Разговоры о матери высасывают из меня все силы. Чтобы отвлечься, я встаю на колени и направляю камеру на Мэта.
– Папарацци вход воспрещен, – говорит он с видом кинозвезды и надевает свои авиаторы. В линзах очков дрожит отражение – я с фотоаппаратом, поднятым к лицу.
– Скажи «сыр».
– Думаешь, это смешно?
Я нажимаю на кнопку, и тут Мэт подскакивает, хватает меня за талию и начинает щекотать обеими руками. Он застал меня врасплох, я хохочу и вырываюсь. Фотография вышла, наверное, ужасная – просто смесь размытых тел.
– Перестань! – визжу я. – Мэт, прекрати, я могу уронить камеру!
Я скатываюсь с пледа и встаю. И на случай, если Мэту вздумается сделать еще что-то подобное, надеваю камеру на шею. Трава щекочет ноги. Я отхожу на пару шагов назад и снимаю Мэта, сидящего на пледе.
– Я назову этот снимок «Портрет придурка».
Он укоризненно качает головой, а я поворачиваюсь в другую сторону, чтобы запечатлеть открывающийся внизу вид. Перед нами расстилается многоцветное лоскутное одеяло фермерских угодий. Каждый лоскуток – новая культура, которая осенью принесет плоды. По какой-то необъяснимой причине меня пронзает тоска по дому. Я чувствую притяжение Нэшвилла. Я всегда считала себя жительницей Чикаго, даже гордилась тем, что выросла в большом городе и воспитывалась не в Теннесси. Но за последние месяцы все изменилось. Уехав из дома, я полюбила его.