Я открываю рот, не зная, что сказать. Мы с ней нередко обсуждали, как могут сложиться ее отношения с Джимми, однако мне и в голову не приходило, что Ди может сама его оттолкнуть.
– Постой…
– Я не могу это объяснить, но с тех пор, как появились эти цветы, я чувствую, что не готова. Я не понимаю, что это значит. Я боюсь, потому что не ожидала этого, и не знаю, что делать…
– А что ты сама хочешь делать?
Она тяжело вздыхает.
– Наверное, жить здесь, в Нэшвилле, в собственной квартире. Не хочу, чтобы он специально приезжал ко мне из колледжа каждые выходные; хочу просто встречаться с ним, если он приедет домой, пить кофе и разговаривать обо всем. Хочу писать ему сообщения, когда что-то мне о нем напомнит. Хочу оставить дверь открытой на случай, если мы когда-нибудь решим в нее войти.
Между нами повисает тишина. Похоже, что Ди все лето сдерживала свои сокровенные желания и мечты; теперь ими наполнилась вся комната.
– Поговори с ним. Я понимаю, что вы не виделись со дня вашего расставания, но так не должно быть. Можно стать друзьями. Это неправильно: все или ничего.
– Не ожидала от тебя… – с улыбкой отвечает она, и я улыбаюсь в ответ. – Ты права. Надо действовать спонтанно.
– Именно.
Она сжимает мою руку.
– Кажется, в глубине души я и сама знала. Мне просто нужно было услышать это от кого-нибудь другого.
Раздается тихий стук в дверь, и я застываю. Если это Мэт, я пробью потолок, превратившись в ракету, заправленную презрением. К счастью, это всего лишь гример.
– Лисса сказала, тебе нужно подправить макияж.
– Она права, – фыркает Ди.
– Мне пора, – вспоминаю я. – Ты в порядке, правда?
Она крепко меня обнимает.
– Все будет хорошо.
– Тогда увидимся завтра на ужине у твоих родителей. Ни пуха, ни пера.
Ди вглядывается в мои глаза.
– Ты могла бы остаться на концерт…
Я мрачно усмехаюсь.
– Не могу на него смотреть.
– Понимаю, – вздыхает она. – Тогда уходи скорей. У него сейчас заканчивается саундчек. Не хочу, чтобы вы столкнулись в коридоре.
Я еще раз крепко обнимаю Ди и выныриваю из гримерки. Мне не хочется видеть Мэта ни здесь, ни на сцене. Другое дело, если бы у меня был при себе ящик гнилых помидоров. Бросить один прямо ему в лицо и увидеть, как густая красная жидкость стекает по коже. А еще лучше – вареный красный картофель, потому что он очень похож по форме на человеческое сердце. Швырнуть ему в лицо мое разбитое сердце.
Наверное, в душе я мазохистка. Ноги сами несут меня к сцене, хотя сердце отчаянно стремится прочь. Не могу понять, о чем буду жалеть больше – о том, что в последний раз взглянула на него или о том, что запретила себе это делать.
Я вхожу через самую дальнюю дверь. Мэт стоит на знаменитой сцене один, лицом к лицу с сотнями пустых деревянных кресел. Когда-то в разговоре он признался, что чувствует себя недостойным здесь выступать. У Ди сейчас то же самое: она боится поверить, что достойна выступать в зале, где пела сама Пэтси Клайн.
Неожиданно я ловлю себя на мысли, что почему-то уже не хочу кидать в Мэта гнилыми помидорами.
– Отлично, – звучит голос звукорежиссера. – Сегодня сделаем бас немного тише.
– Спасибо, – отвечает Мэт, прикрывая глаза рукой. – Пройдем еще раз новую песню?
– Конечно. Если ты готов, можно начинать.
На нем бейсболка, джинсы и белая футболка. Он похож на Мэта, которого, как мне кажется, я знаю. Он подходит к роялю и садится на табурет. Его пальцы начинают наигрывать медленную, грустную мелодию.
Я пытаюсь сглотнуть, но во рту пересохло. Правда находит тебя всегда, даже если ты забьешься в самый угол концертного зала. Находит и хватает за горло. И требует ответной честности. А я не могу быть честной. Мэт наконец написал песню о своей маме и, как обещал, исполнил ее на фортепиано.