Впереди тянется проселочная дорога, справа – кукурузное поле, с другой стороны – лес. Я бегу по траве, потому что земля еще мягкая после дождя. Наконец замечаю вдали Мэта с гитарой за спиной.
– Мэт! – кричу я. – Мэт!
Он оборачивается, и я не могу разобрать выражение его лица. Он не делает ни шага мне навстречу, и я начинаю сомневаться в своем решении. Я перехожу с бега на шаг. Мэт стоит неподвижно и ждет, пока я подойду. Теперь, когда пелена гнева спала, я снова его вижу. Мой Мэт, милый смешной Мэт… он так сердит. Мне тяжело дышать, а ноги по колено в грязи.
– Ты хотела что-то сказать?
Он еще злится. Ладно, признаю, вызывать эвакуатор было глупо.
Я становлюсь в вызывающую позу.
– Нет. Ты хотел, чтобы я тебя выслушала. Я слушаю.
Он набирает побольше воздуха и возмущенно произносит:
– Ты меня бесишь!
Мэт проводит рукой по коротко остриженным волосам, и я вспоминаю, как его стригла. На сердце мгновенно теплеет. Я не сочиняю песен и не знаю, как описать это пьянящее чувство, но оно навсегда будет у меня связано именно с Мэтом – ощущение новизны, трепета и безрассудного увлечения.
– Ты меня бесишь, – повторяет Мэт, сердито размахивая руками. – Я не сплю по ночам. У тебя невыносимый характер, ты постоянно как в панцире. Это невозможно!
Я скрещиваю руки на груди и покачиваюсь из стороны в сторону. Только сейчас я замечаю, что, когда я без каблуков, он заметно выше меня.
– Я бежала сюда, как ненормальная, чтобы ты накинулся на меня с обвинениями?
– Я постоянно думаю о тебе, – продолжает Мэт, будто не слыша моего вопроса. – Мы должны быть вместе. Я многое понял летом благодаря тебе, потому что ты видела во мне не того самого парня из «Финч Фор», а обычного человека. Мне не нужно прятаться, потому что ты видишь меня таким, какой я есть. Я тоже вижу тебя насквозь, Риган, и ты это прекрасно знаешь, и мне нравится в тебе все, даже то, что ты не хочешь показывать.
Да. Незадолго до гастролей с нами произошли ужасные вещи. Наше чувство друг к другу не излечило Мэта от смерти мамы, а меня от сломанной руки. Но оно помогло нам пережить наши потери. И дело не только в этом. Я не могу жить без его уверенности, доброты, ироничных замечаний и ямочек на щеках, которые появляются, только когда ему по-настоящему весело. Что со мной станет, если он обидит меня снова, если он уйдет? Что тогда? Разочарование? Боль, пустота, одиночество?
– И знаешь… – Мэт делает шаг навстречу. Теперь он говорит тише и смотрит прямо мне в глаза. – Я могу поклясться, что ты чувствуешь то же самое.
Так велико искушение сообщить ему, что мне плевать. Но это вранье. «Мне плевать», – насмешливо, иронично говорим мы, ведь очень круто быть насмешливым и ироничным. Плевать, что мама ушла, сама виновата, а мне все равно. Плевать на девчонок, которые доставали меня в школе, они просто безмозглые дуры… Однако некоторым – не плевать. Ди, например, ни на что не плевать, она волнуется за весь мир, и я этим восхищаюсь. Наверное, мне просто надоело на все плевать. Я так часто говорила «мне все равно», что сама в это поверила.
Мэт прав. Конечно, я чувствую то же самое. Я никогда не разозлилась бы так сильно на человека, к которому равнодушна. Вот самое обидное: больнее всего ранят те, кто нам больше всего нужен. Выражение моего лица убеждает Мэта в собственной правоте.
– Я буду приходить к тебе под окно до тех пор, пока ты не скажешь мне в лицо, что не хочешь меня видеть, – говорит он. – И не потому, что боишься боли, а потому, что я тебе не нужен.
«Может, я не хочу тебя видеть, потому что ты меня предал», – думаю я. Но это тоже вранье. Не хочу, чтобы Мэт уходил, и даже не верю, что он меня предал. Это глупая случайность, и все же при воспоминании о той сцене с Корин мне кажется, что по сердцу проехала газонокосилка.
– Какое красноречие! – Я исхожу сарказмом, вспоминая лица Корин и той неизвестной девушки в постели Блейка. – Только вот… что, если ты встретишь другую?
Мэт серьезно смотрит на меня.
– А если ты найдешь другого? Или я тебе надоем, или тебе станет со мной скучно? Мы поговорим, поссоримся, может, даже расстанемся. Сейчас я могу обещать только одно – я буду с тобой честен, и если мы расстанемся, то без измен и вранья.
– Зачем париться, Мэт? – горько усмехаюсь я. – Зачем все это начинать, если мы уже сейчас обсуждаем наше будущее расставание?
Я пристально смотрю на него, и он не отводит глаз. Вопрос не риторический. Я очень хочу, чтобы Мэт придумал что-нибудь, ради чего стоит рискнуть. Когда он, наконец, начинает говорить, его голос звучит тихо, но решительно: