— А в чём дело?
Хин напрасно пытался скрыть глубину недоумения. Сил'ан хмыкнул:
— Ты счастливец, о, свирепый летень, раз не понимаешь. Здесь же собрались ценители искусства. И они в восторге, когда для них играет один из нас. Конечно, это справедливо, ведь чудесно играет. Но они не намерены слушать «какого-то человека» — не модно. Он прекрасный пианист? Подумаешь! Кому это важно, кроме Альвеомира?
После концерта музыканты собрались в комнате за сценой. Некоторые из них убирали инструменты в футляры, собираясь уходить. Остальные толпились у двери на лестницу и что-то горячо обсуждали. Солиста Хин среди них не заметил, но он плохо различал весенов — многие из них казались ему на одно лицо.
Нэрэи нисколько не интересовало человечье собрание. Он устремился к другой двери за парчовыми занавесями, но так её и не открыл.
— Лучше переждать, — пробормотал он в ответ на вопросительный взгляд Хина.
То ли дверь не притворили плотно, то ли комнаты разделяла не стена, а всего лишь ширма, но, подойдя ближе, правитель сам услышал за драпировками медленный девичий голос, колкий и пронзительно высокий, словно колокольчики звенели:
— … но я не люблю рояль, — звучало на морите, — а он глубоко и полно раскрыл замысел композитора. Так почему нет?
— А ты не видел? — ответил куда более подвижный бас, в нём проступал пенный шум набегающих волн.
— Видел. Именно оттого, — «девушка» тщательно и долго выговаривала каждое слово, — у них нет своего искусства. Дессэнтайры приносят готовые шедевры, подслушанные в другом мире. Они хороши, весены исполняют их, мы тоже. Но у нас есть и своя музыка, а люди забывают, что всё, принятое ими за образец, однажды написал человек. Видно, ему дали шанс, а не отвернулись заведомо.
Собеседник усмехнулся:
— Я очень люблю тебя, Альвеомир, — сказал он искренне, — но я знаю, что если подобрать голодного айрида, обогреть, накормить, он не нападёт на благодетеля. И в этом основополагающая разница между айридом и человеком. Люди поймут лишь тогда, когда будут готовы. И если сейчас этот милый весен отвержен, стоит задуматься, не в том ли причина его поведения и образа мыслей, столь честного и приятного нам? Возможно, он не среди тех, кто показал сегодня спины, лишь потому, что они не принимают его. И все его усилия — чтобы они распахнули объятия. Он может сам не понимать, но подумай, кто из людей хочет быть изгоем? Человек — стадное существо. Этот милый юноша сейчас борется с нами против них, а потом с ними повернётся к нам спиной. Бывает и хуже: начинают в недавних союзниках видеть противников, сами верят в это. И вот тот, кто вмешался и помог, становится врагом. Ты этого не боишься, но подумай о своей семье. Люди переменчивы и, метнувшись в одну крайность, качнутся и в другую. Сейчас они раболепно обожают нас. Мы требуем этого? Отнюдь. Но я не удивлюсь, если однажды они заклеймят нас как угнетателей, а поколение или пару спустя будут униженно вымаливать прощение. Толпа истерична. Люди, как народ, истеричны — об этом свидетельствует вся их история. Именно поэтому, друг мой, мы должны быть осторожны, взаимодействуя с ними. Особенно в наших благодеяниях.
Правитель ожидал, что вблизи ощущение кукольной хрупкости развеется, а вышло наоборот. Альвеомир едва превосходил весенов ростом, двигался медленно с трогательной, почти наивной грацией. И никак не казался старше Нэрэи.
Всю дорогу до вокзала на Хина, не мигая, смотрели из под длинных шелковистых ресниц глаза дымного цвета, самые большие и самые пустые, какие он видел в жизни. Казалось, в них клубился густой туман, и оттого кружилась голова, хотелось спрятаться или исчезнуть. Словно не зная о собственной подавляющей внутренней силе, Альвеомир прижимал к груди футляр с флейтой — как единственную защиту. Правитель смотрел на тонкие запястья, точёные пальцы, стискивавшие элегантный чёрный ящик, и чувствовал себя небывалым злодеем. Смотрел в глаза — и превращался в безвольную жертву равнодушной змеи. Когда экипаж, наконец, остановился, Хин готов был бухнуться оземь и бить поклоны всем Богам.
— Поезд через семь минут, — уведомил Нэрэи.
Он отпустил карету. Холодный ветер налетал порывами, со злым постоянством. Десятки фонарей освещали тротуар и подъездную площадку ярче дневного светила, но тепла не давали. Оба Сил'ан и летень вошли в стеклянное здание вокзала. Несмотря на позднее время, на одном из перронов собралось немало людей. Говорили вполголоса, да и музыка на этот раз не играла.
— Не смотри ты на него, как на корень всех зол, — осторожно попросил Нэрэи.
Тонкие пальцы Альвеомира продавили футляр, словно куличик из сырого песка. Хин отвернулся и принялся разглядывать рисунок мозаики на полу.
Нэрэи почтительно объяснил:
— Человек — мой гость. Он поедет в отдельном купе. Как раз отдохнёт, пока доберёмся. Знал бы ты, что за день…
— Я сам куплю ему билет, — перебил недоверчивый родич.
Его голосом сказки наделяли чистых и невинных прелестных дев. «Или фей», — подумал Хин. Последние слова Альвеомир произносил, словно тающий на глазах бесплотный дух.
— Он был другим, — сказал Нэрэи, похоже, вновь отвечая на мысли. — Не «совсем другим», как люди любят говорить, а… Улыбался. Рассказывал о своих увлечениях, да так что заслушаться можно было! — задумчивая пауза. — Жаль, мало помню.
— Что с ним случилось? — Одезри обернулся, он взглядом отыскал среди прохожих невысокую чёрную фигурку.
Сил'ан сотворил недоумённый жест:
— Знают Агогика, старшие, аадъё. И Вальзаар… наверное.
Заходящие Луны двумя серпами — тусклым пурпурным и ярким серебряным — висели над остроконечными шпилями церкви. Мягкий синий свет лился сквозь волнообразный ряд незастеклённых окон. Скамьи блестели от влаги. Дикие шарики света, спасаясь от сырости, льнули к сетчатому своду, тогда из темноты в высоте проступала чёткая симметрия рёбер, окружающая центральный мотив — колонны, похожие на застывшие каменные фонтаны.
В левом приделе раздавались голоса и неприятный высокий звук, смутно напоминавший пение. Нэрэи напрасно силился вспомнить, где уже слышал такой. В конце концов, улыбнувшись, он крадучись поплыл вперёд, стараясь держаться в тени. Дюжина рядов скамей остались позади, Сил'ан уже поздравил себя мысленно и приготовился удивить родичей.
— И кто это? — голос старшего органиста эхом раскатился по просторной церкви.
— Ой, — откликнулся Нэрэи.
Зазвенели, сталкиваясь, какие-то стекляшки. Сил'ан быстро выглянул из-за колонны. Вальзаар и органист сидели над полом. Первый сворачивал огромный кусок выделанной кожи. Нэрэи заметил надписи и рисунок на ней, но не успел рассмотреть. Второй родич поднял шесть закрытых шкатулок, забрал пергамент и величаво удалился.
Любопытное создание проводило его взглядом, потом оглядело церковь, так будто видело впервые:
— Мы никогда её не достроим, — заключило оно.
— Я не уверен.
— У вас завелись тайны? — младший родич подплыл ближе и уселся рядом.
Глава семьи усмехнулся, поправил волосы:
— Да. И они нам нравятся.
Нэрэи всё заметил: и напряжение, и недовольство, и слабую неуверенность. Он полагал, что знает и причину.
— Ты его ещё не сослал? — осторожный вопрос.
Вальзаар тотчас помрачнел, замкнулся:
— Это не ссылка, — подчёркнуто ровно и убедительно, словно глупцу растолковал он. — Я ли виной, если просьба присмотреть за владением три или четыре дня, воспринимается словно жестокая кара?
«А была ли просьба?» — захотелось спросить Нэрэи. Он удержался.
— Саели, — осторожное, — а, может, он поедет не один? Как ты смотришь…
— С кем? — строго перебил глава семьи. — Ты напрашиваешься? Поверь, жертвы излишни.
— Но с тем, что одного его лучше не оставлять, ты не споришь? — обрадовано уточнил младший родич.
Вальзаар царственно поднял бровь и предпринял осторожную попытку проникнуть в замыслы собеседника. Тот обезоруживающе улыбнулся:
— Саели, милый, это не твой талант. Давай поговорим.