— Поступить назло провидцу нельзя, — он ответил на невысказанный вопрос, но ответил непонятно.
— Эрлих не провидец.
— Тебе виднее, — иронично согласилось дитя Океана и Лун. — Только я не о нём. Наверное, вам кажется, что вы сами решили сюда приехать, добились поставленной трудной цели, боретесь и — а почему бы и нет? — уже на полпути к успеху, — он ненадолго умолк, словно потерял нить размышлений, медленно опустился на шкуру.
Хин уставился на рисунок паутины:
— Нет, — сказал он. — Совет прошёл отрезвляюще. У Эрлиха, впрочем, остались какие-то планы. У меня их и не было.
— Похвально, — Келеф упёрся лбом в ладони, но продолжал говорить через силу, всё тише. — Идеальный ключ.
— О чём ты?
— О том, как создаётся будущее Весны: Основателю задают вопросы, строят карту узлов и последствий выбора. Якобы случайная удача — всего лишь точно рассчитанные последовательности: Вальзаар был в подходящем настроении, поэтому Нэрэи смог на него повлиять. А Нэрэи ты встретил потому что — я её не знаю, а ты подставь причину. Затем причину этой причины. Так, я полагаю, ты дойдёшь до встречи с Эрлихом, до предложения о поездке в Весну. И не важно, как тебе всё это объясняли прежде. Работа слишком тонкая для весенов — это сам провидец, его желание. Но я бессилен понять, зачем ему наша встреча.
Над каминной полкой, пустой и пыльной, висела фреска; разобрать, что на ней, Хин не смог — лишь напрасно отвлёкся. Сил'ан не мешал, только однажды что-то тихо прошелестело за спиной правителя.
— Значит, ты поэтому назвал его кукловодом? — уточнил Одезри, оборачиваясь.
Ответа не было. Келеф даже не свернулся кольцами — лёг на шкуру по-человечески, закрыл глаза. Так он не спал никогда, и к тому же — на памяти Хина — уж точно не спал ночью. Правитель повторил вопрос, но Сил'ан лишь тихо вздохнул. Какое-то время Одезри смотрел на него, надеясь, что это розыгрыш, а потом грустно улыбнулся и осторожно сел рядом. Привычно провёл рукой над разметавшимися прядями чёрных, блестящих волос, не касаясь их.
Тысячи летней и весенов, даже Нэрэи и его Астор сейчас представлялись обитателями иного, далёкого мира. Смелые, решительные, они многое себе позволяли — уж явно не дрожали бы над спящим божеством. Хин мог податься ближе, наклониться и вдохнуть аромат кожи, волос, прикоснуться губами к шее. Неожиданные желания; волнующий, острый интерес: «Что бы я почувствовал? Как бы это было?» Он не хотел ложных сладких ответов, подброшенных любовным опытом или воображением. Тепло горел огонь, и вновь, как на обрыве, казалось, что непреодолимое, бережное течение уносит старый дом и его обитателей.
— Наконец-то, уснул, — с облегчением пробормотал вездесущий паук. — Авось теперь пойдёт на поправку.
Хин проснулся на рассвете, один, как и ожидал. Камин давно догорел, в комнате было тепло, душно и сумрачно. Одезри наощупь подобрался к окну, больно ударился о забытый рядом с кроватью карниз и долго возился с задвижкой. Он почему-то решил, что застеклённые створки распахиваются внутрь, а они раздвигались. Правитель открыл ставни, ёжась, но с удовольствием вдыхая стылый воздух. Он чувствовал себя невыносимо грязным и голодным, а потому отправился на поиски Синкопы. Одезри собирался оставить ему одежду и пойти искупаться в озере, но в доме не нашлось ни воды, ни посуды. В конце концов, паук прихватил с собой гранулы очищающего зелья и на плече Хина спустился с обрыва. Там человек разрыл песок, сложил в получившуюся ямку платье и брюки, полил водой. Синкопа подбежал ближе, деловито сбросил свой груз.
— Придётся потом отряхивать, — посетовал он, внимательно следя за тем, как розовеет жидкость.
— Невелика беда, — отмахнулся Хин.
Купание лишь усилило голод. Даже от запаха цветов Одезри испытывал мучительные спазмы в желудке. А уж когда в доме разожгли камин и потянуло дымком, то вовсе накатила слабость.
— Сейчас приготовим завтрак! — заверил Синкопа и убежал. Ему словно бы радость доставляло суетиться, хлопотать и заботиться.
Хину очень хотелось осмотреть дом, отворить все окна, впустить свет пробудившегося Солнца, но приходилось сидеть у огня, любоваться на искры и ждать, внимая ленивому треску. Из леса незаметной музыкой лилось разноголосое пение птиц.
Потемнело, словно туча закрыла небо. Правитель обернулся на лёгкий шорох.
— В Лете ты всегда входил через дверь, — напомнил он.
Келеф задумчиво хмыкнул:
— Мне не хотелось уподобиться Бекару.
В ореоле света он был чудо как хорош, но та улыбка, которую Хин не раз вспоминал, исчезла из уголков мечтательных губ. Правитель не сразу заметил перемену — его отвлекли яркие глаза, опоили покоем, так словно всё опасное и сложное уже закончилось, и можно было с удовольствием вспоминать об этом. Казалось, юное создание вот-вот растает в солнечных лучах. Одезри по привычке считал себя младшим, но собственное отражение, виденное сегодня, всколыхнулось перед глазами. Он не выглядел моложе Сил'ан. Должно быть, и четыре года назад, до расставания, уже не выглядел — просто не замечал.
Келеф заговорил сухо, торопясь избавиться от слов, так не подходивших сказочному краю за его спиной:
— Войны не избежать, — обращение, недосказанное, повисло в воздухе. — Но меня это уже не касается. И тебе я не помощник. Уедешь сегодня.
— Не уеду, — спокойно и сдержанно возразил Хин. Сил'ан отвернулся, промолчал. — И почему не касается? Ты же воин воздушной армии.
— В прошлом, — добавило дитя Океана и Лун подчёркнуто ровно. — И потом, дело не во мне. Такова позиция семьи. Попробуй убедить Вальзаара, что человечье побоище и для нас не пройдёт бесследно, а я посмотрю, как у тебя получится. У совета вот не вышло.
Злорадная интонация, прежде несвойственная Келефу, заставила правителя подобраться.
— Уезжай, — подтвердил Сил'ан, не настойчиво — безразлично. Он не стал ничего добавлять о путях и судьбах двух народов, или о том, что время надеяться и в ком-то нуждаться — прошло.
Хин и сам не представлял, как избежать разлуки, войны и гибели. Он не ведал даже и того, как вернуть милую, рассеянную ласковость чужому взгляду. Чанакья толковал о воле, но как понять, не был ли он сам, да и Эрлих, игрушкой в руках Основателя? В конце концов, чья воля поспорит с Дэсмэр, владычицей судеб?
Так значит, делай, что должен, свершится, чему суждено?
— Кузнечик не преградит ножками путь грохочущим колесницам, — с насмешливым сожалением подытожил Келеф.
Говорил ли он о человеке или о себе? Одезри не разобрал, но решил без сомнений:
— Вернёмся вместе. Раз ты убеждён, что мы бессильны, то должен согласиться: два дня ничего не изменят.
Сил'ан больше не стал спорить: молчал, но почему-то и уходить не торопился, напротив, удобно устроился на подоконнике.
Глава XV
Сознание вернулось к Хину, а с ним болезненный жар и пугающая беспомощность. Он ещё не осознал, что произошло и почему он очутился в темноте, как живот мучительно скрутило, к горлу подступила тошнота. Открыв глаза, он увидел, как Сил'ан, поджав губы и наморщив нос, разглядывает испорченное платье. Одезри ощутил жгучий стыд, затмивший разом и недоумение, и боль, и смертную слабость, но вместе с тем облегчение — он успел испугаться, что вся весенняя история лишь привиделась ему в горячечном бреду. По крайней мере, Келеф в самом деле был рядом.
— А чего же ты хотел? — удивлённо спросил паук, продолжая разговор. Спросил не у Хина.
Келеф удостоил советчика коротким красноречивым взглядом, лятх тотчас убежал, всего скорее, за гранулами очищающего зелья. Сил'ан снова возложил правую руку, не защищённую перчаткой, на лоб человека, однако сам на сей раз предусмотрительно остановился за изголовьем.
— Не беспокойся, — пробормотал он, наткнувшись на взгляд правителя и, видно, кое о каких чувствах догадавшись по этому взгляду.
Хин ощущал, как всё тело — словно диковинный инструмент — откликается на едва ощутимое касание: боль, жар и слабость исчезали с волшебной быстротой, и даже голод словно притупился. Мысли прояснились, Хин начал вспоминать.