Сегодня тихо. Джевия давно притворяется спящей. Пятеро старейшин входят в кабинет. Проницательные, настроений земли и воздуха они не понимают.
Это называется «с молчаливого согласия». Ещё одна сделка: мы возведём тебя на трон, а ты забудешь, кто — убийцы твоего брата. Осудишь и казнишь их врагов.
И Лодак вновь остаётся один: вслушиваться в безмолвие спящего города, смотреть на портрет отца. Ларан больше похож на него, а художник явно льстил. Но за посмертной маской портрета — наверное, это чудится — виден тот, кто послужил вдохновением. Никогда Ларану не обрести его роскошное изящество, непринуждённость, а не вульгарность позы. Время не способно украсть чарующую тёплую улыбку вечно юного героя — потому, что на портрете её нет. Лодак помнит её и видит, если смотрит, как Джевия, сквозь картину.
«Мы возведём тебя на трон». Неслыханной щедрости дар — тридцать, сорок и более лет назад. Но не сейчас. Всё меняется, и даже Лета коснулись перемены. Что такое титул уана нынче? Несколько дней горького торжества и, если повезёт, он превратится в титул вассала, верноподданного одного из тех троих, кто сейчас в Весне. На тёмную фигуру соседа с юга Лодак делал ставку, доверяя симпатии.
Если бы ему дали выбор, когда жить и править, он устремился бы в прошлое, самое дикое и кровавое. В то время, когда непревзойдённые мастера только работали над бронзовыми дверьми, а зодчие — только строили погребённый храм. Задолго до рождения отца, может быть, ещё во времена владычества древних Богов. Как скоро его убили бы там — не имело значения. Он не хотел терять то, что чувствовал: гасить звёзды фонарями, прокладывать дороги через саванну, подменять вечно привирающих сказителей книжными выдумками. Не хотел жить в том краю, где выжить станет нетрудно. Пустыне не нужны сады, иначе не станет пустыни и её детей.
Тайная дверь в стене вновь отворилась. Начальник личной стражи простёрся ниц, вытянув перед собою скрещенные руки.
— Подбрось окровавленное оружие, драгоценности и тряпки, — распорядился Лодак. — Пусть люди узнают, что старейшины убили их повелителя. Часть стражников пускай наденут простую одежду, смешаются с толпой и подбивают горожан на расправу.
«Иначе, — подумал он, — воинов, верных мне, не хватит сладить с охраной».
— Я хочу видеть их головы, — докончил он. — И ни один из старейшин не должен пережить эту ночь.
— И куда она упадёт? — спросил один из очень важных и таинственных людей в плащах, треугольных шляпах и вуалях.
Стоило ответить, как подал голос другой:
— Так куда её сбросят?
— Смотрите, — устав давать разъяснения каждому в отдельности, отговорился квартен-командир из Льера.
Долгое время ничего интересного не происходило. Цели из камней и шкур стояли себе на месте, и важные люди, узнавшие друг-друга, несмотря на тщательную маскировку, увлеклись сплетнями, перемыванием костей знакомым и совсем пустой болтовнёй. Командир не мог отвлекаться. Он внимательно наблюдал за далёким холмом, с которого должны были подать флагом сигнал.
— Внимание! — окликнул он развеселившееся общество. — Птицы вышли. Грохот может оказаться неприятным. Пройдёмте за барьер.
Пернатых как раз стало видно. Они вынырнули из облаков и быстро снижались.
— Красиво летят! — оценил кто-то.
Ответить ему не успели. Грянул гром, пусть и сильно приглушённый, а над землёю там, где стояли цели, теперь бушевал ад из молний и пламени. Это длилось всего секунду, но потрясённым весенам показалось, что намного дольше. Когда же всё стихло, от шкур не осталось и следа. От каменной мишени — мелкие обломки, изъеденные язвами.
Важные люди больше не болтали о пустяках. В молчании, послушные, словно откормленное стадо, они опасливо подошли ближе. Вот кто-то первым ступил на землю, над которой пронеслась прирученная смерть. За ним второй. Следом — остальные. И тут они ощутили себя героями, преодолевшими страх гибели. Изумлённые возгласы хлынули рекой, перемежаясь смехом. Люди осмелели до того, что принялись разбирать осколки на память.
— Заметьте, многоуважаемые гильдар и гильданьэ, — торжественно воззвал к ним квартен-командир. — Ни почва, ни даже трава — не повреждены. Мы можем не опасаться гнева Стражей. Да, в общем-то, — он улыбнулся, сам опьянённый восторгом от нового оружия, — мы можем уже ничего не опасаться.
Трон. Старая глыба, покрытая шкурой мурока. Ритуал повторялся в точности, только участник его стал взрослее, а впереди не маячила спина старшего брата. Трон! На долгий миг Лодака охватили счастье и трепет. Много ли, мало ли значила эта победа, он шёл к ней больше двадцати лет. Исполнил заветную мечту отца, исправил позорную ошибку дальнего предка. Уан Марбе, единовластный правитель. Наконец.
Трон… Затаив дыхание, Лодак провёл рукой по вытертому меху, чувствуя вес короны на голове, пока непривычный. Скольких нужно убить, чтобы подняться сюда и позволить себе это простое движение. Он повернулся лицом к подданным.
Весна ничего не получит. «Новое» не взойдёт на бесплодных землях Лета, укрытых тенью жестоких Богов. Всюду, куда она падает, время становится цельным, каждый миг тянет за собою другой, прошлое ухватывает сказания и легенды, будущее — мечты и пророчества. Никогда уан Марбе не скажет: «После нас хоть потоп». Не скажут так и уан Одезри, и уан Эрлих. Кто бы из летней ни победил, и даже если всем им суждено поражение, Лето не станет Весной, пока древние Боги здесь.
Надёжный поезд-гусеница начал замедлять ход — подъезжали к весенней границе. Одезри смотрел на горы, теперь равнодушный к их суровой красоте. Он не рыдал, не был раздавлен страшным горем. Напротив, он почти ничего не чувствовал: лишь отупение и тяжесть на плечах — сверх мочи. Лунный свет вязал на полу кружевные узоры. Хин прижался лбом к стене.
Опомниться никто не успел. Горы, как будто танцуя, лихо присели, и тотчас небывало выросли, вершинами пронзая ночь. Небо рухнуло, всё завертелось: люди перекатывались как стекляшки в калейдоскопе. Кровавый зрачок Сайены, глумясь, вспыхнул в последний раз особенно ярко.
Главнокомандующая всё предусмотрела. Какая сила на свете могла бы ей помешать?
Глава XIX
«Есть те люди, к которым мы приходим, когда у нас всё хорошо. И те, к которым идём, когда плохо. Вторых мы обычно не ценим», — как-то поведал Гебье. Уан теперь вспомнил это. Он не остался с органистом, не разыскал Нэрэи, но пришёл к Альвеомиру.
Одинокое создание, не доброе и не злое, почти всегда смотрело вниз. Его как будто отвлекало что-то невидимое, иное. Теперь оно сидело над ручьём, обняв гобой и позабыв о нём, и казалось Хину духом холмов или зимней феей, слетевшей со звёздного неба и попавшейся в хрустальную ловушку. Ожившая фигурка бледной фарфоровой девушки, кружившейся на крышке музыкальной шкатулки — таков был Альвеомир. И отчего-то именно ему Одезри поверял глупые детские тайны и впечатления, которыми ни с кем не делился прежде.
— Ты ведь знаешь его манеру игры? — спрашивал уан и сам себе отвечал. — Очень выразительные басы, изумительная подвижность и беглость левой. У меня так не выходило, но я настойчиво учился ему подражать. Мне не хотелось просто играть, а хотелось играть так же. Так же опускать руки и поднимать их, так же лихо выполнять броски. И когда в своих повадках я замечал отражение его привычек, мне это доставляло удовольствие. И всякий раз я боялся, что он тоже заметит. С него сталось бы высмеять меня.
А ещё я долго не ведал, как мил ему рояль. Под звуки клавесина, когда-то очень давно, мне мнилось: ожила моя сказка. Словно бы Келеф, Хахманух, Синкопа и все остальные — это всё тени из столовой, вышедшие на свет и обретшие форму. Я не боялся их, ведь они были моими: я их увидел — или придумал; они приехали из моего сна. Я всегда о них знал. А остальные только бранили меня или смеялись. Вот почему летни и мать были так злы: я оказался прав. Это всё равно, что если в стране слепых рождается зрячий. В общем-то, это постоянно происходит: все дети видят, пока взрослые не научили их закрывать глаза. Но я оказался ребёнком, который упорствовал. Даже более того: я страшно боялся ослепнуть. Мне угрожали наказаниями и немилостью, мне сулили многие радости. А я представлял себя птицей и не верил в прелесть клетки. Я собирался улететь. Наверное, к отцу. Однажды уже раскинул руки, но шагнуть не успел — они меня поймали. И что-то меня удерживало от второй попытки. Как будто я знал, что наступит день, когда в страну слепых придут ещё зрячие. Ребёнком я не понимал, что их непременно попытаются убить. Я и сейчас не понимаю до конца, почему, но знаю: никто из людей иначе не поступит, ни мы, ни весены. То, что на нас непохоже — опасно. То, что опасно, нужно уничтожить, пока оно не ударило первым. «Делай честно, а думай высоко» — к кому люди обращали подобное наставление? Даже Келеф всё время толкует мне обратное!