Одезри нахмурился:
— Так ты подшутил надо мной?
— Цепочкой вопросов? Может да, может и нет. Я хотел показать, что рассудок всему подберёт основания, подтверждения, причины — было бы желание их искать. Один с готовностью поверит в безликий рок, другой — в решение Основателя или Бога, так сказать, рок с лицом. У этих двух, я думаю, проблемы с тем, чтобы самим отыскать смысл и цель своей жизнь — ведь куда проще считать себя избранными. Третий с презрением отвергнет то и другое, утверждая, что лишь человек — творец своей судьбы. Найдутся четвёртые, пятые и прочие, в разной мере сочетающие эти взгляды или изобретающие что-то новое. Истина, Хин-Хин, в том, что этот вопрос — один из вечных, всегда ставящих в тупик, вызывающих споры; одна из великих загадок, которую небеса дали человеку не ради ответа, а как ценность саму по себе — как вдохновение.
Мы так сотворены: ты никогда не узнаешь, каким могло быть твоё настоящее — и дожил бы ты до этого дня и часа? — если бы та бабочка не дремала на самом краю грузного колокола.
История полковника не сбылась — так нерешаемая комбинация в пятнашках никогда не приводится к выигрышному порядку. Впрочем, почти всё случилось (или случится) на самом деле, порою так же в точности, порой немного иначе: бунт во владении Одезри и переворот во владении Марбе, падение Онни, беседа кё-а-кьё Хётиё и Биё, военный совет, испытания бомб, разговор полковника с ведьмой и распоряжение Лодака о помощи осаждённой Разьере. Уж конечно, диалоги Хина и Сил'ан Биё. Надежды Эрлиха — и те оправдаются: Долы подпишут договор, а посол Марбе приедет на поклон.
Новый уванг Онни, впрочем, не дождётся возвращения союзника. Вместо этого он получит известие о несчастье, произошедшем с Одезри.
Порою малые причины, которым едва ли кто придаст значение, рождают великие перемены. Так, Мэйя Аведа знал истинное имя Келефа.
«Дорога на небо»
В очередной раз завидев Хина в нефе церкви, наставник Нэрэи спустился из органной комнаты.
— Веер возвратили в обитель предков, — сказал он.
— Значит, свечи не задуют? — голос глухой, трепетный, словно пламя на сквозняке.
— Нет. Он жив.
Человек опустился на скамью, не понимая чужого зловещего тона.
Ранения были страшными, так что скорого восстановления никто не ждал. Аадъё прочили помешательство — после пережитого шока. Но напрасно Вальзаар втолковывал Мэйя Аведа, поневоле задержавшемуся в чужом кёкьё:
— Похожие случаи известны. Выжившие в большей или меньшей степени, но всегда теряли связь с реальностью.
— Не ради этого я старался! — стоял на своём упрямый Сэф и ничего не желал слушать.
Вальзаар отступил. Он собирался уехать в резиденцию, но передумал. Не знал, чувствует ли себя виноватым, но что-то держало его. Он подолгу дежурил в тёмной утробе чудовища, породившей его самого чуть более полутора веков назад, и всё пытался понять, что им движет. Оттого ли он здесь, что помертвевшее, скованное ужасом лицо Келефа он в первый миг там, в парке, спутал с лицом Нэрэи? И даже вспоминая об этом, начинал задыхаться.
Отгоняя дурные мысли, иногда дрожа в ознобе, Саели вжимался в стены или пол, безотчётно стараясь повернуть время вспять и, в конечном итоге, слиться с огромным существом в предначальной тьме и покое. Биение огромных сердец успокаивало, словно океан ласкал своё дитя, нахлынув и отступая, и возвращаясь вновь. Обещая размеренную вечность приливов и отливов.
Так когда-то и родилась явь. Тонкая плёнка порвалась в первозданном мраке, хлынула слизь. Что-то застывшее и негибкое, тяжёлое повалилось в неё с чавкающим звуком, затрепыхалось, захрипело: пыталось кричать и не могло…
Быстро густеющая дрянь залепила лицо, набилась в горло. Вальзаар бросился её отдирать, чтобы несчастный не задохнулся. Склизкое тело билось и вилось так, как ничто живое не способно, даже рискуя порвать мышцы. Холодная, словно лёд, мокрая рука нашла плечо Саели и вцепилась в него с сокрушительной силой. Бывший глава семьи зашипел от нестерпимой боли. «Убьёт!» — пронзило понимание.
Но хватка ослабла, раздалось невнятное бормотание — рождённый во второй раз, сородич быстро вспоминал, как говорить.
— Саели, Саели, Саели, — частое, тихое, чёткое, словно звук падающих капель. Неостановимое.
Минуту спустя — самую длинную минуту на свете — Келеф поник в беспамятстве. Пальцы разжались. Чем был пережитый ужас: искрой надежды или последним проблеском закатывающегося сознания? Ведь тело могло ожить без души.
При этой мысли Вальзаар почувствовал дурноту. Захотелось немедленно смыть слизь, застывавшую плёнкой. Он встал… попытался: его качнуло и бросило наземь. Кто-то пришёл? Или это только казалось? Голова налилась тяжестью, веки сомкнулись помимо воли, отвечая на милосердный приказ кого-то из аадъё. Воспоминания о кошмаре сначала подёрнулись дымкой, затем истёрлись.
Спать…
Отказаться Бейте-Чо из Трав не велели вежливость и осторожность. В то же время она не хотела привлекать внимание ненужными свиданиями. Так что она не почтила дворец уванга Сокода своим приездом и не пригласила Ин-Хуна к себе. Оба входили в число старших академиков, так почему бы им не встретиться в уютно обставленной овальной зале, посвящённой Аршапгустре Махабе — учёному из Осени, открывшему условия быстрого роста ценных камней?
Зала полнилась красным цветом: обивка, ковры, гардины. Сюда со всей Академии стаскивали устаревшую мебель: ковры и ширмы с вышедшим из моды рисунком, узкие кресла с высокими спинками, тусклые зеркала в громоздкой оправе, картины: всё больше портреты весенов, крайне великих при жизни, но как-то не очень — после смерти. В этом музее нравов, право, было на что посмотреть, но двое пришли сюда не развлечения ради.
Свечи зажигать не стали — света, сочившегося сквозь пыльные окна, вполне хватало, чтобы видеть друг друга и не натыкаться на мебель. Сонную тишину отмерял маятник в больших часах с затейливой росписью на стеклянной дверце: десять секунд — щелчок, десять секунд — щелчок.
— Прошу Вас, — произнесла жрица, поняв, что прислушивается. Поцокала устрашающим маникюром по крышке клавесина, пламенеющей райскими птицами среди цветов.
— Сей Ин-Хун из Сокода не думает, что Даэа оправдается, — прямо сказал весен.
Бейта-Чо великодушно взмахнула длинным рукавом:
— Без официоза. Что ж, её сместят. Кому-то из родственниц очень повезёт.
Держалась жрица прекрасно.
— Он слышал, однако, Главнокомандующая не одна будет отвечать за преступления. Завтра на суде назовут соучастников.
Ни тени волнения на морщинистом, набеленном и разрумяненом лице женщины из Трав. Впрочем, Ин-Хун ни секунды не верил, что полковник мог ошибиться.
— Хм, — Бейта-Чо поняла, что от неё ждут ответа.
— Эти люди потеряют всё, а то и навлекут позор на свой род, — добавил уванг Сокода. — Как полагаете, если бы им сейчас предложили сменить сторону и свидетельствовать против бывших подельников, они согласились бы?
Жрица усмехнулась:
— Вы сильно упрощаете. Разве же подельники не указали бы на них в ответ, а то и представили доказательства? Лучше не ворошить змеиное гнездо — люди очень не любят тонуть в одиночку.
— Но доказательства могли бы не покинуть дворец суда, обвинения — быть официально признаны клеветой.
На сей раз Бейта-Чо выдала себя оживлённым выражением маленьких холодных глаз:
— Тогда, она полагает, дело бы стало только за гарантиями. Обеим сторонам пришлось бы утрудить своих магов составлением договора.
Ин-Хун подождал радоваться:
— Есть условие, — признал он. — Вместе с договором Вам придётся подписать прошение об отставке с поста главы Академии наук Маро.
Жрица изобразила удивление:
— Вам ли не знать: сия Бейта-Чо из Трав не занимает этот пост.
Ин-Хун не почёл нужным удерживать улыбку:
— Во избежание, — вежливо объяснил он. — Но Вас ждёт компенсация. Будьте в суде за час до начала. С гарантиями.