Полукругом ряды для старейшин. Ступени, ведущие к возвышению, укутаны в мех убитых чудовищ. Лодак представлял так ясно, словно незримо присутствовал там: старейшины собираются, едва зализав раны после поражения, здесь, в этой зале. Место правителя на возвышении — трон, как начали его недавно называть — пустует. Не оттого, что уан не пришёл, а оттого, что уана больше нет. Так, может быть, его и не будет?
Заманчиво, наверняка сочли тогда многие. Поднять головы, сбросить оковы страха!
Невозможно, думал Лодак. Страх — не внешние цепи. Страх — внутри. Есть ли тиран, нет ли его, тот, кто приучен бояться, будет бояться. Даже властвуя безраздельно в собственном крошечном владении, он останется тем же рабом своего ненавистного господина.
Но старейшин не следовало недооценивать. Как видно, кому-то из них хватило ума понять, куда ветер дует. «Нужно держаться вместе, — вероятно, сказали они. — Посмотрите, что происходит: на севере разгораются войны за власть над предгорьем, войско Онни растёт, уан Каогре на юго-востоке владеет землёй, которой прежде хватило бы сорока правителям. Настало время жадности, но один и камень не поднимешь, а миром — город передвинешь!»
Им трудно было бы и намеренно отыскать такое украшение трона, каким оказался Ларан. Во всяком случае, поначалу. На совещаниях его от скуки клонило в сон. Он мало что понимал, упивался лестью старейшин и быстро выучился петь с их голоса. Чем не подарок судьбы старикам, настрадавшимся от произвола кровавого тирана?
Милый мальчик рос, забавляясь с короной — опасной игрушкой. Недалёкий и безвольный, он по-привычке от всех неприятностей прикрывался братом, словно щитом. Вдобавок, опьянённый властью, он и советом готов был помыкать, закатывал сцены и требовал выполнения своих «маленьких капризов». Он не замечал взглядов за спиной, перешёптываний. Выходки глупца, его безудержная страсть к развлечениям и роскоши, понемногу начинали досаждать правительству.
Лодак знал, что его, младшего, припасли на всякий случай, и держался в тени. В отличие от капризного братца, относился к старикам из совета с искренним почтением, ни в чём не прекословил им. Он признавал безмолвно, что уан лишь кукла, правят же стоящие за троном. И те, проницательные, видя его насквозь, с удовольствием говорили друг другу: «Он предсказуем».
Балкон и ложи в зале-колодце были закрыты. Военный совет гильдийцы устраивали не для публики, но этот вполне напоминал Ин-Хуну представление — только для узкого круга гостей. В смятении, он слушал, как представитель Льера произносит речь. И все слова этой речи он знал ещё с праздника в парке.
— … великое множество птиц… словно туча закрывают небо, — вещал громкий, настырный голос. Такой не собьётся. Надо, значит надо: поставит цель, дойдёт, сметая все преграды. Стоит ли игра свеч? Зачем? Едва он выступил в путь, такие вопросы уже не важны.
— …эшелонированные по частям и подразделениям… — вколачивалось в головы слушателей — … с поразительной точностью извергают небесный огонь…
«У противника нет той силы, что могла бы их остановить…» — подумал Ин-Хун, и представитель Льера послушно повторил за ним.
Уванг Сокода осторожно обвёл взглядом лица, и дурное предчувствие иглой кольнуло его в сердце: многие слушали внимательно, как будто верили. А что если и вправду верили: так сильно желали обрести непобедимое оружие, что закрывали глаза?
«…На смену первому эшелону подходят птицы второго, чужие укрепления горят, воины мечутся в панике. Красные столбы пламени с воем устремляются к небу, вздымая тучи искр и окрашивая чёрный купол ночи багровыми сполохами. Огонь повсюду. Он возникает всё в новых и новых местах, вырывается из новых и новых развалин. С гулом горного обвала оползают городские постройки, стёкла лопаются с жалобным звоном. Как игрушки, сворачиваются в клубки и обращаются в золу дома из шкур в деревнях. Всякое сопротивление раздавлено без потерь с нашей стороны… Небо пылает. На десятки ваа вокруг пески покроются хлопьями копоти…»
— И больше не придётся жить в страхе, — обронил кто-то.
Ин-Хун не был уверен, что эта фраза значилась в роли, и не удержался от ответа — точно так же с места, не испросив позволения взять слово:
— Неужели? — запальчиво воскликнул он. — Уж лучше бояться дикарей, чем самих себя пуще всяких чудовищ!
Ментальщики, все четверо как один, посмотрели в его сторону. Внимательный взгляд Вурэ-Ки сменился грустной улыбкой, остальные просто отвернулись, когда Предстоятель грохнул жезлом об пол.
— Соблюдайте порядок!
Ин-Хун вытер лоб платком. Он так волновался, что у него заходилось сердце и кружилась голова. Ко всему вдобавок, он обильно потел. Совет же тянулся и тянулся.
Когда сделали первый перерыв, кто-то, может быть, уванг Штирии, сказал в шутку:
— Да у тебя, оказывается, обострённое чувство справедливости.
Ин-Хун не ответил, присел на пол. Постепенно ему стало легче. Бухнул и задребезжал гонг, пора было продолжать. Он пошёл на место, и тут только осознал, что уже долгое время чувствует чей-то взгляд. Убеждённый, что это один из «актёров», он повернулся и посмотрел ему в глаза с высокомерным презрением. Но разглядывал его не человек: один из Сил'ан, в маске с фиолетовыми губами и золотистой пылью на ресницах.
Ин-Хун растерялся. Насколько он знал и видел сам, дети Океана и Лун никогда и ничем на совете не интересовались. Он пропустил мимо ушей громкую речь и начавшуюся перепалку, искоса наблюдая за фиолетовым незнакомцем — на прямой взгляд он больше не осмеливался — пока громкий стук жезла не вытряхнул его из задумчивости и не заставил прислушаться. Однако, он уже не сомневался: фиолетовый следил за выступлениями людей, в отличие от своих сородичей, и — тут уже Ин-Хун не мог поручиться за верность выводов — происходящее тревожило его.
— Будущее, — словно прославленный полководец, увещевал маг из Дол, — за воздушными войсками. А наземные уходят в прошлое. С этим нельзя спорить.
— Люди часто боятся нового, — мягко вмешалась старая жрица. — Сей ли Бейте-Чо из Трав не знать.
Она намекала на свою должность в комиссии по закрытиям и была вознаграждена за шутливый тон улыбками и благосклонными взглядами.
— Но нельзя же бояться решительно всего, — продолжала она тогда. — Нельзя отвергать сам факт того, что мир, как наши тела и мысли, постоянно меняется. Перемены неизбежны, даже если нам их совсем не хочется. Чего воистину не стоит делать, так полагаться на волю случая, действовать бездумно. Но нельзя и потворствовать страху: отвергать что бы то ни было, лишь потому, что оно новое. Нам завещано предками, учредившими комиссию, двигаться, — она подчеркнула это слово, — взвесив всё на весах. Обдумать! — долгая пауза. — Но всё же двигаться.
Жрица замолкла, но не возвратилась на место. Такой нехитрый приём поневоле заставлял гадать: что дальше?
— Сия Бейта-Чо из Трав взяла слово только потому, что не хочет предубеждённости в решениях совета. Она призывает отбросить как жажду нового, так и неприязнь к нему. Унять чувства, и мыслить трезво. Должны ли мы вкладывать средства в развитие авиации, которая — с появлением тяжёлых птиц-бомбардировщиков — представляется столь перспективной? Если же отказаться от них? Чем тогда будет Весна защищаться от нашествия с юга?
Ин-Хун с неудовольствием отметил очарованный вид Предстоятеля и некоторых других гильдар, тем больше боявшихся войны, чем меньше знавших о ней. Едва ли кто-то из них хоть издали видел сражение. Впрочем, и сам уванг Сокода не мог похвастать таким опытом. Наверное, поэтому он и не посмел нарушить молчание, воцарившееся после слов жрицы. Это сделал, для всех неожиданно, уванг Хальты.
— Только войны нет, — сказал он. На него уставились. Он терпеливо пояснил, будто детям: — Никто ни на кого не нападал. Их правители так вовсе положились на наше слово и явились сюда, лишь бы она не началась. Хэнь-Зи из Хальты не верит, что это уловка для отвода глаз или чтобы потянуть время и собрать больше сил. Вы бы к ним поехали ради такого? То-то и оно. Сдаётся Хэнь-Зи, дикари или нет, а у человека с человеком много общего.