Стресс сорвал с меня оковы заторможенности и выбросил в реальность. Все равно было ничего не понятно, по появилась небольшая зацепка за определенность. Он убежал – туда, в начало моего пути. Об этом я мог бы подумать, но вместо этого я увидел нечто внутри себя, будто бы тот доступ, который я получил к зрению зверя, позволил мне увидеть мир его глазами. Поэтому я видел как зверь несется по тропе долгое-долгое время, а потом останавливается в той точке, где обрывается тропа. В той точке, где я очнулся много времени назад без одежды и памяти. Зверь останавливается в конце (начале) тропы, сбрасывает шкуру и превращается… в меня. Я будто увидел момент своего пробуждения со стороны – я был тем зверем, поэтому я ничего не помнил. Животные не мыслят как люди и не имеют такой же памяти. Это была картина, которую сейчас нарисовало то ли мое внезапно проснувшееся воображение, то ли игра ума, то ли это был бред, рожденный из непонимания. Я ничего не понял, но хорошо запомнил этот момент.
Я подумал, что зверь – это я, движущийся из будущего в прошлое. И когда он прибежит в точку начала и станет мной, тогда начнется мое путешествия из прошлого в это настоящее. Зверь пришел из будущего? Допустим. Меня это не удивило и не поразило – это всего лишь один из множества вариантов того, что может быть. Привычное спокойствие скоро объяло душу, и я зашагал дальше. Мир - это я, дорога и сумка за спиной.
Вокруг всегда были камни, горизонты и бесконечный май месяц. Время продолжало жить отдельной жизнью, меняясь в своей постоянной бесконечности, как в плеере, поставленном на паузу. Однажды я заметил, что дорога начала стремиться вниз. Горы вокруг постепенно сходились, отгораживая от меня солнце. Надо мной сгущался мрак, и я очутился на дне глубоко ущелья. Здесь не было сыро - я вообще ни разу не видел дождей или рек в этих краях. Здесь не было страшно - я привык к тому, что мне нечего бояться. Здесь было темно, но я был уверен, что не собьюсь с пути. Я слушал свои шаги и радовался их звуку, потому что привык довольствоваться малым. Теперь шаги были не сухими и шершавыми, а ритмичными и звучными, они играли разными тональностями, отражаясь от смежающихся скал как игра на нескольких инструментах: тут-тут, тамм-тамм, жи-ши пиши с буквой и… скрип, хруст и шорох вторили ритму шагов. Я пробовал постукивать камнями о стены, пользуясь каменной акустикой и создавая иллюзию самодельного оркестра. А что еще делают люди, когда им нечего делать? Стучать по камням – почему нет? Я брел куда-то по длинному коридору в почти кромешной темноте, среди создаваемых мною же звуков и думал о том, что раньше, на солнце, было все-таки веселее, а я почему-то не ценил того, что было очевидным преимуществом перед каменной щелью, в которой не на что было смотреть. Но, с другой стороны, здесь было что слушать. Оказалось что мир красок может вытеснять мир звуков. Но мир звуков, отдельно, ничем не уступает миру красок. Если буду так идти еще долго, стану музыкантом – шутил я с собой. Или ослепну. Или то и другое. Когда я не думал, то почти потерял свой мозг. Когда я не буду видеть, может быть, потеряю зрение. И что тогда? Буду сидеть и стучать по камням, или дальше брести наугад. И тут мне стало страшно… сбиться с пути. Понятно, что вариантов у меня только два: прямо или назад. Но, если я остановлюсь, присяду, а потом снова пойду… то вдруг я пойду обратно?.... и снова приду туда, откуда пришел? И тогда снова надо будет идти назад (то есть, вперед)… Нет-нет, значит, нельзя останавливаться. На тропе хотя бы была скала слева, а обрыв справа, поэтому я всегда знал что иду только вперед. Но затеряться в темном коридоре навечно… Внезапно охвативший испуг прилип к коже и стал стекать по ней как холодная грязь… Мне стало совсем не смешно. Я сосредоточился на пути и на всякий случай касался рукой стены, чтобы точно знать что не теряю направление. Чего человек боится в темноте? Разве самой темноты? Нет. Он боится – не выйти из темноты.
Поэтому теперь я боялся постоянно. Возможно, что у меня бы развилась и окончательно сформировалась фобия, если бы наконец я не увидел слабый свет вдали. Холодный и серый, он приближался медленно и выглядел хмуро, но я так истосковался по свету, что побежал к нему в надежде на то, что все что угодно все равно лучше темноты. Годы пути научили меня не только видеть, но и чувствовать мир.
Источник света открылся неожиданно. Из узкой щели между скалами я буквально выпал на край плоской равнины. Передо мной было огромное круглое поле серого цвета, по краям которого к небу поднимались черные горы. Поле было дном колодца невероятной глубины – края скал терялись на многометровой высоте, и откуда-то сверху доходило так мало света, что дно колодца едва освещалось. Никаких цветов, кроме серого и черного тут не было. Если цвет может быть холодным, то здесь холод создавал цвет. Мне казалось, что я могу видеть холод глазами. Это был застывший мир, лишенный красок тепла. Холод происходил не только от цвета, он усиливался откуда-то веявшим ровным прохладным ветром, который перемещал вокруг дух тысячелетнего тления. Я понял, что передо мной не поле, а днище горного озера, высохшего сотни лет назад. Всю поверхность земли покрывала странная тяжелая пыль светло-серого цвета, которая не поднималась в воздух от ветра и моих шагов, а липла к ступням, очевидно, это давно истлевшая озерная тина. Там и тут под пылью виднелись очертания скелетов каких-то животных и рыб, отпечатки истлевших растений. Я не видел тропы. Ничья нога никогда не ступала по мертвой пыли этого величественного кладбища. Здесь не было жизни, и смерть давно забыла про это место, а помнили только слепки и оттиски жизни, как буквы старинных книг, а теперь буду помнить и я. В центре бывшего озера я остановился и поклонился прошлому этого мира. Я сказал ему спасибо за то, что он показал мне, что он когда-то тут жил.