Чем выше я поднимался, тем большее пространство открывалось для обзора. Я шел по острому горному хребту, как по спине древнего ящера. Я так же не смог бы сойти с тропы, потому что спуститься с таких крутых гор было невозможно, что подъем вверх обещал мне конец пути, потому что каким бы странным не был этот мир, он явно не уходил на небо. Земля и небо здесь были отделены друг от друга. Чем дальше я отходил, тем чаще оглядывался назад и смотрел на свою дорогу. С каждым шагом наверх она открывалась мне все больше, и я понимал, что в этом мире действительно нет ничего, кроме меня и ее. Солнце так же стояло в зените, так же как всегда было тепло и свежо, я был таким как всегда, только очень испачканным, грязь будто въелась в меня. Горы вокруг были разными: с растениями и без, с белыми снежными макушками, какие-то из них терялись в вышине, другие сонно распространялись ровными плато, и среди всего этого горного разнообразия я видел извилисто-прямую полосу дороги. Я испытывал радость и ностальгию по ней, но возвращаться назад мне не хотелось. Я думал о том, что же будет там, куда я поднимаюсь сейчас? Может быть, мне снова предстоит спуск? И подначивал себя: а может быть, там снова будет одно и то же – скалы, обрывы, колодца, озера, да все что угодно. Или что-то такое, что я не хочу себе представлять? Одну лишь мысль я не хотел думать, потому что она пугала меня – что дорога может пропасть. Я помню, что у нее было начало, и меня страшила мысль, что у нее может быть конец. Потому что дорога стала смыслом моей жизни. Не то, что я видел на ней и вокруг нее, а именно – та самая бесконечная тропа, по которой я мог куда-то идти – не важно куда и зачем. Само наличие дороги было стало смыслом моего существования. Просто идти – не важно куда и зачем. Жизненно важно было – идти: двигать ногами, отталкивать от себя землю, перемещаться в пространстве, и главное чтобы идти можно было всегда. Именно поэтому я всегда шел и никогда не сидел, даже если вокруг ничего не менялось, движение и было смыслом моего существования. А если у дороги будет конец – что тогда? Не будет ни дерева, ни камня, ни зверя, ни мертвого озера, ни бездны, и даже темноты – будет только точка в пространстве, в которой застыну я. И сама кровь застывала во мне от одной этой мысли, поэтому я старался ее не думать. Я отгонял ее от себя предпочитал вспоминать дорогу и думать о ней, как не о том, что будет если, когда…
Так ко мне вернулся разум – потом что я думал. Теперь я думал о ней, и мысли мои не кончались. Я любил ее и оставлял, как люди иногда оставляют то, что любят – с мягкой плюшевой тоской. Пока я видел продолжение тропы, я мог снова влюбляться в эту свою дорогу. Но, оказалось, что мои подозрения были не напрасны. Хребет, по которому я шел, становился все более пологим, склоны поднимались справа и слева, а тропа начинала терять отчетливые очертания. Сначала я обманывался, убеждая себя, что мне это кажется, но нет, реальность снова не оставляла шанса выжить моим иллюзиям. Как бы я не убеждал себя, в итоге я вышел на каменистое плато, практически лунный пейзаж. Это было где-то очень высоко. Вправо, влево и вперед горы растворились на горизонте, а тропа была едва различима по цвету и форме от окружающего покрытия. Я вспомнил что такое паника. Она долго подбиралась ко мне издалека, пока не получила надо мной полную власть. Мне стало казаться, что я уже не вижу тропы и сбился с пути. В конечном итоге, так оно и было – во все стороны я видел похожие тропинки, или просто полоски песка? Пытался кинуться назад, но свои следы я не мог толком разглядеть: где след, а где просто ямка в земле? Я же не следопыт. Я до сих пор так и не узнал кто я. Я – это просто я, которое было и есть здесь и сейчас. У этого Я раньше не было ничего, но была цель – тропа, ценность которой оно осознало только недавно, а теперь и этого не стало. Теперь кругом – куда ни глянь – земля, камни, земля, песок, камни… Где тропа? Где горы? Где я? Кто Я? Я думал, что темнота – это плохо. Я думал, что пропасть – это безысходность. Но теперь я понял, что без тропы и без чего бы то ни было, я – ничто. Поэтому я то ли сел, то ли упал, мои мысли о бесцельности терзали меня как стальные когти. Куда идти? Что делать? Плакать? Орать? Куда? Кто услышит? Здесь даже камням неоткуда падать, и нет пропасти, в которую можно свалиться. Что теперь? Теперь – что?
Я валялся на земле, я кажется, рвал на себя волосы и кожу, пытаясь добраться до внутренностей и вырвать свое сердце. Это длилось долго. А что? Я разве куда-либо торопился? Лежи себе и страдай. Страдая, устаешь. Да, я был сильный и бессмертный, но от мыслей можно устать. Я раньше не позволял себе глубоко задумываться именно потому что боялся наступления такого состояния, в которое впал сейчас. Наконец-таки плотину прорвало (или я сам открыл эти шлюзы?), но потоки мыслей вырвались на свободу и смыли меня в пучину безумия. Потому что больше мне ничего не осталось. Теперь я мог себе позволить «роскошь» отдаться на волю любого шторма. Не буду говорить о всем том, что я впустил в себя, чтобы не свести никого с ума. Но я думал до тех пор, пока не высушил свой ум и полностью не истощил тело до такого состояния, что больше не мог ни думать, ни двигаться. Собственный мозг парализовал меня и я впал в состояние отрешённости и почти что небытия. Наверное, это и спасло меня. Когда я устал истязать себя до такой степени, что мне стало все равно, я решил что лежать будет удобней, если я подложу под голову рюкзак. Эта мысль повеселила меня. До этого момента я ведь никогда не лежал, потому что всегда шел. Это ответ на вопрос – зачем мне был нужен рюкзак? Чтобы однажды лечь и положить его под голову? Отсмеявшись, я вдруг посерьезнел: я понял, что теперь, после пережитых страданий, мне не страшно узнать что лежит в рюкзаке. Я несколько раз спросил себя (и своего привычного собеседника) – правда ли, что я не боюсь в него заглянуть? Ответ был уверенно-утвердительный: время пришло.