И вот в четверг Пьер Костадо прикатил на велосипеде, хотя день был холодный, лил дождь, и Дени уже стал надеяться, что он не приедет.
Дени повел его в маленькую гостиную, из окон которой видны были поля, затопленные растаявшим снегом и дождевой водой. Он тотчас же завел разговор о «Кибеле», хотя чувствовал, что Пьеру хочется что-то ему сказать, – видимо, он с трудом сдерживал желание поделиться важной, волнующей его новостью. Но Дени знать ничего не желал и нарочно сводил все разговоры к поэме Пьера, которая и в самом деле нравились ему.
– «Кибела» не очень-то подвигается, – сообщил Пьер. – У меня теперь не тем голова занята. А тебе вправду хочется послушать «Кибелу»? (Его, конечно, это очень трогало и даже умиляло.) Я сейчас работаю над тем куском, где Атис изменяет Кибеле, она застает его с нимфой Сангаридой. Целую неделю бьюсь над двумя десятками строк.
– Знаешь их наизусть?
– Прочесть тебе? Ты действительно хочешь послушать?
И Пьер сунул в пепельницу сигарету, которую закурил.
– Это, разумеется, опять монолог: Кибела говорит сама с собой.
И он начал декламировать, произнося слова нараспев и немного гнусаво, – манера, которая на этот раз совсем не восхищала Дени.
Дени слушал, прикрыв глаза ладонями, а когда Пьер кончил, отвел руки и, помолчав, сказал:
– Одиночество перед лицом чужой любви. Вот, в сущности, в чем трагедия твоей Кибелы: перед ней раскрылась бездна наслаждений, в которых ей нет доли. В любви ей ведомо лишь одинокое безответное чувство, пламя сжигает ее, но никому не светит, никого не согревает…
– Ну, нас с тобой такие дела не касаются. Ты что, с ума сошел? Мы же еще не любили… Еще не любили «по-взаправдашнему», как ты говорил когда-то.
Ничего не ответив другу, Дени задумчиво смотрел на огонь, горевший в камине. Пьер продолжал:
– Пока что будем радоваться любви других людей… Я нарочно ждал, когда все будет наверняка известно… Даже не хотел, чтоб тебе говорили, пока не будет подписано…
Дени поднял голову и с ненавистью посмотрел на друга. Как ему противно было лицо Пьера, раскрасневшееся от быстрой езды на велосипеде и от жаркого огня. Противен был и золотистый пушок на его пылающих щеках.
– Все так неожиданно получилось. Мы с Робером плохо судили о матери. А ведь она, знаешь, так была потрясена вашим несчастьем… И вот она приняла решение, которого мы никак уж от нее не ожидали. Я долго не верил, пока все это не произошло на самом деле: меня, дружище, освободили от опеки, хотят произвести раздел имущества – не только отцовского наследства, но даже всего, что лично матери принадлежит…
Дени нетерпеливо прервал его:
– А мне-то какое до этого дело?
– Дени, милый, да разве ты не понимаешь? Робер будет теперь независимым человеком. Может жить самостоятельно, даже если он женится, и закончить свое образование. Ну, что теперь скажешь?
Дени поднялся. Он стоял, молча глядя на огонь, и все не поворачивался лицом к Пьеру. Наконец сказал спокойно:
– Ты забыл, что у моей сестры теперь другие заботы. Что было, то прошло и быльем поросло – это ее больше не интересует… Что ты смеешься, как дурачок?..
– Ну что ты болтаешь? Ничего быльем не поросло!.. Роза тебе нарочно не говорила, ведь она, как и мы с Робером, не очень-то верила, что наша мамаша доведет до конца свое решение. Словом, не хотела внушать тебе ложных надежд…
Дени сказал равнодушным тоном:
– Ага, понимаю. Они, значит, встречались иногда?
– Иногда? Да будет тебе известно, дорогой мой, что они каждый день завтракают вместе в одном кафе около медицинского института… И я тоже завтракаю с ними по четвергам… Меня так и подмывало рассказать тебе, а Розетта не позволяла. Ну что, брат? Что скажешь? – Он положил руки на плечи Дени. – Признайся все-таки, что я начал понемножку исправлять…
Дени покачал головой.
– Не понимаю, ты-то какую роль играл в этой истории?