– Вспомни, какой я была в тот вечер под липами… Разве я походила на забрызганную грязью, закоченевшую нищенку? Ведь нет? Правда? Ты говорил мне: «Моя девочка!» На мне было белое платье от Габриа. Ты словно опьянел, ты стал совсем безумный. Помнишь? У меня и сейчас голова кружится. Ведь ты дрожал от волнения, весь горел, как в лихорадке. Ведь все это было, не во сне же мне приснилось. Можешь говорить что хочешь, но все это было.
Ему стало страшно. Нет, нет, надо вырваться. Он сказал:
– Это ровно ничего не доказывает. Ты сама не знаешь, что говоришь. Всякий мужчина волнуется, когда ночью девушка жмется к нему… Нечего и говорить об этом. Любая женщина привела бы меня в такое же состояние.
– Но ведь это была не «любая женщина», а я, твоя Розетта, это меня ты обнимал. Меня, меня!
И она затыкала себе уши, чтоб не слышать его наглых слов, когда он стал говорить, что под липами было очень темно, он ее и не видел, а если бы разглядел хорошенько, то…
– Нет! – закричала она. – Нет! Нет!
И, схватившись за горло, умолкла, поникнув у огня. Неужели это сказал тот самый человек, которому она вернула слово после разорения своей семьи, а он сам потом явился к ней и так горячо просил ее руки? Нет, невозможно этому поверить. Она не пришла в ярость, не выкрикнула ни одного из тех резких слов, которых ждал от нее Робер, – гневных слов, в которых вылилось бы возмущение униженной женщины. Тогда он мог бы ответить оскорблением на оскорбление. Разрыв произошел бы после ужасной сцены, и он, Робер, не оказался бы в роли трусливого убийцы маленькой беззащитной девочки. Но Роза умела только любить и страдать. И сколько же было силы в ее безоружности! Он знал: стоит ему только растрогаться, поддаться чувству умиления, и конец – снова она свяжет его, и уже навсегда. Нет! Еще чуть-чуть нажать плечом – и дверь отворится. Ведь удар уже нанесен, самое неприятное позади…
– Ты, верно, считаешь меня жестоким… Но я о тебе же забочусь… Теперь я не уверен, что ты будешь счастлива со мной. Я переменился – потому что и ты переменилась, бедняжка. Ты теперь совсем другая. Не стоит тебе надевать свои прежние платья. Ты уже никогда не будешь той Розой, которую я любил в прошлом году.
Итак, он вступил в спор, приводил свои доводы. У Розы появилась надежда.
– Нет, я все та же. Я уйду от Шардона, не стану служить в его лавке, и ты завтра же узнаешь свою Розу. Буду безвыездно жить в Леоньяне и гораздо больше заработаю, если серьезно займусь хозяйством – птицей, коровами, огородом. – Она умолкла и вдруг, словно ее осенило вдохновение, заговорила взволнованно и быстро: – Ведь ты знаешь, я не бесприданница. Да, да, у меня очень хорошее приданое – мне отдают Леоньян, и мама, и братья согласны. Леоньян! Ты только представь себе! Конечно, потребуются некоторые расходы, но ведь все будет свое, жизнь нам ничего не будет стоить. Уж и то хорошо, что в мясную лавку больше одного раза в неделю ходить не придется.
Он не останавливал ее. Нежданно близилось спасение. Теперь можно будет не сдерживать гнева, который уже закипал в душе. А Роза, воображая, что жених пленен ее словами, старалась усилить соблазн:
– Мы ведь даже и не знаем цены такой усадьбе, как Леоньян. Ну сколько она стоит? Не меньше миллиона. Честное слово…
Робер сказал резким тоном:
– Да ну? Так лучше всего продать его.
– Ах нет, на это у нас с тобой не будет права.
– Почему не будет? Ведь усадьба перейдет в нашу собственность.
Роза простодушно ответила (как видно, считая это вполне естественным), что Леоньян им отдают для того, чтоб они его сохранили. Робер встал с кресла и злым голосом сказал:
– Твои родные просто-напросто считают меня дурачком. Ошибаются! Вот что придумали! Получи убыточную усадьбу, ухлопай на нее деньги, да еще корми ее милейших обитателей.
Боже мой, значит, она пошла по ложному пути? И Роза растерянно залепетала:
– Как это? Каких обитателей?
– Твою мамашу и твоих братцев. Они, конечно, не намереваются уезжать из Леоньяна, освободить для нас место.
– Погоди, Робер… Дом в Леоньяне такой большой. Для всех хватит места.
Робер засмеялся громким, деланым смехом.
– Для всех? Вот именно!
Она поняла, что он нашел прекрасный предлог, теперь ему есть за что ухватиться; поняла, что для нее все потеряно.
– Я не думала обо всех этих делах. Вернее, я отстраняла от себя такие мысли, – кротко сказала она. – Я предвидела, что тут возникнут затруднения, может быть, даже много затруднений, но считала, что ты со всем этим прекрасно справишься. Я так верила в тебя, что возложила на твои плечи все заботы о нашем будущем. Я считала, что ты меня любишь, – сказала она со слезами, – так же, как я тебя люблю. А по-моему, если любишь, то не думаешь, что тебе будет тяжело, не боишься никакого бремени, напротив, заранее любишь его и благословляешь. Ради тебя я все готова перенести. Вот я и думала, что и ты тоже…