– Почему тебе вздумалось провожать ее? А что же Робер?..
И он умолк, произнеся ненавистное имя. Но если б он даже не угадал все с первого взгляда по изменившемуся до неузнаваемости личику сестры, для него достаточно было поцеловать щеку, которую она подставила, почувствовать горечь жгучих слез на пылающей худенькой щеке… Роза сухо сказала:
– Больше никогда не говори о Робере. Слушай, вот в двух словах вся правда: он не любил меня настолько, чтобы принять все трудности, все неудобства такого брака. Мы разошлись с взаимного согласия. Вот и все. Больше говорить нечего.
– Да, сейчас не стоит говорить, – буркнул Дени, – но когда мы будем одни, мне думается, я смогу задать тебе один вопрос?
Роза тяжело вздохнула:
– Говори уж сразу. Чем скорей, тем лучше.
– Нет, при чужих не стану говорить.
Они уже подошли к воротам. Пьер, как клещами, сжал руку Дени выше локтя, тот крикнул:
– Пусти, скотина!
Но Пьер стиснул ему руку еще крепче.
– Послушай, – сказал он, – с этой минуты ты мне действительно чужой. Но я хочу при тебе еще раз сказать Розе, что я отдаю в полную ее власть и самого себя, и все, что у меня есть в этом мире… Где бы я ни был, куда бы ни укрылся, она всегда будет знать мой адрес и как найти меня, если она пожелает.
Роза неподвижно стояла на дороге, оцепеневшая, ничего не замечая вокруг.
– Оставьте вы ее все: и ты, и твои родичи! Вот самое лучшее, что вы можете сделать для нее. Вы всегда приносили нам только горе – и ей, и всем нам приносили горе.
– Но ведь и ты, Дени, приносишь ей горе… Если она когда-нибудь устанет от твоей защиты, захочет избавиться от твоего покровительства и ей нужна будет помощь друга…
Дени замахнулся на него, но Пьер схватил на лету его хилую руку. «Дени!» – крикнул он, и звук его голоса совсем не соответствовал этому гневному движению. Он выдержал пристальный взгляд Дени, смотревшего на него в упор, взгляд загнанного волчонка. Быть может, Пьер прощался в эту минуту со своим другом, который был ему когда-то дорог, и с жалостью глядел в глаза этому слабому существу, в смятении стоявшему перед ним, полному смутных, неизъяснимых чувств, которые люди не могут выразить словами.
– Прощай! – сказал Пьер и быстро побежал к большой дороге, где светились в темноте фонари коляски.
– Вот скотина! – воскликнул Дени, потирая руку. – Да, я о чем-то хотел тебя спросить, – бурчал он, поднимаясь вслед за Розой по ступенькам веранды. – Ах да… Каким это образом Пьер оказался вместе с тобой в этой колымаге?
Они уже были у дверей бильярдной. Роза обернулась.
– Перестань, Дени. Не знаю, как я еще на ногах держусь, как это сердце еще бьется… Уйди, оставь меня. Завтра надо вставать чуть свет, опять ехать на работу. Ну конечно, надо… конечно. Ведь теперь у вас никого, кроме меня, нет. И мне надо выдержать во что бы то ни стало! Не знаю, что со мной будет завтра утром, но в шесть я должна быть на трамвайной остановке…
Дыхание у нее перехватило, она умолкла и, пройдя через бильярдную, взяла в передней одну из горевших там свечей. Дени шел за ней по пятам.
– А я-то на что, Роза? Ведь я тут, я всегда буду с тобой.
– Ты?!
Она пожала плечами. Хватаясь за перила, стала подниматься по лестнице. Разве близкие в силах нам помочь, когда рушится любовь? Никогда еще никто в час крушения любви не находил помощи ни у брата, ни у отца, ни у сына. Круг нашего ада для них закрыт. Роза нежно любила брата, но ни единой каплей целительной влаги он не мог освежить ее запекшиеся от жажды уста. В ту минуту Дени понял, что этот разрыв не только не возвращал ему сестру, но, быть может, отдалил ее от него. Мучения, виной которых был Робер, разлучили ее с братом; отчаяние ее было словно беспредельное море. Дени оставалось лишь одно: броситься на голый песчаный берег и смотреть, как она страдает.
На обратном пути Пьер сам с собой разыгрывал сцену объяснения, которого он решил потребовать от брата немедленно, не откладывая до утра… Нет, нет, ждать он не станет, ворвется в спальню этого негодяя, без церемоний растолкает его и скажет… А что ему сказать? Ну, это еще надо обдумать. Еще успеется. И, откинув голову на кожаную подушку, наш путник смотрит в высокое небо, где уже заходит луна, затмевая своим сияньем последние звезды, и кажется ему, что ехать надо долго-долго, дороге нет конца… Но вот уже стук колес будит заснувшее предместье. Тусклые, как ночники, фонари еле освещают улицы, кое-где в жалких домишках, объятых мертвым сном, черным прямоугольником выделяется раскрытое настежь окно. У ворот стоят ящики с отбросами, ждут, когда проедет со своей телегой «золотарь».