«В такой час, когда у меня беда, она оставила меня одного, – твердил про себя Дени. – Я самый одинокий человек на свете». И он с глубоким негодованием думал о Розе: вот бросила его, нет ей прощения, нет оправдания. Никогда еще она не была так равнодушна к своему родному брату. И Дени все повторял двустишие Корнеля, за которое отдал бы всего Расина, обожаемого Пьером Костадо:
Он с ожесточением скандировал эти строки, отчеканивая каждое слово, останавливаясь на цезуре, и для него сливались в одну горчайшую, непереносимую обиду и этот унизительный провал на экзаменах, и равнодушие сестры, и уверенность, что он обречен на безвестный труд и нужду. Хмелея от своего несчастья, он шел по аллее к воротам, выходившим на задний двор. В темноте мелькнул и исчез огонек сигареты. Потом раздался смех Ирен Кавельге, и на миг зеленоватый свет, словно отблеск венецианского фонарика, выхватил из густого мрака ее лицо. По дороге покатил на велосипеде сын мясника.
– Ага, попалась, Ирен! – сказал Дени.
– Ой, как вы меня испугали!.. Почему это я попалась? За кого вы меня принимаете? Уж и поболтать нельзя! Это Параж, сын мясника… Он приезжал за заказом…
– Вот уж не думал, что мясник станет для нас утруждать своего сына…
– Не для вас, а для нас.
Дени язвительно засмеялся.
Ирен почувствовала, что у нее горят щеки, и пробормотала:
– Извините, пожалуйста…
Дени ответил, что она напрасно извиняется.
– Нет, как же напрасно? Я ведь понимаю, что вам тяжело.
Он успокоил ее: не из-за этого ему тяжело – он провалился на письменном экзамене… Никак уж не ждал этого… Ирен разахалась.
– Вы? Вы провалились? Да как же это может быть? Ведь вы же все знаете. Это уж кто-нибудь нарочно подложил вам свинью… Может, из-за вашей мамаши… Много на свете злых людей. – И в ответ на возражения Дени она воскликнула: – Да полно вам! Ведь вы больше всех знаете, всякие науки превзошли.
Дени стало стыдно от такого дурацкого восхищения его особой. Он подошел к Ирен вплотную, заговорил вполголоса:
– Мне грустно. Утешь меня.
– Нет, – зашептала она. – Нет, это грех.
– Ох, как страшно! А с сыном мясника можно?
Она запротестовала: ни с сыном мясника и ни с кем. За кого он ее принимает? И к тому же Дени еще мальчик. Да, да, – для нее он просто-напросто ребенок. Она провела пальцем по его щеке.
– Чисто персик! Ведь вы еще и не бреетесь.
– Ничего подобного! По два раза в неделю бреюсь.
Кусты жимолости вдруг осветились – Мария Кавельге отворила дверь из кухни. Стоя у порога, позвала:
– Ирен! Где ты?
– Здесь, мама. Я с Дени стою.
– Иди домой. Пора уже запирать.
– Оставь ты ее! – сказал отец, сидевший на скамье у двери. – Я еще посижу немножко на воздухе. Трубочку выкурю.
– А они будут вдвоем тут в потемках? Да? Не годится!
– Да ведь он ей молочный брат.
Мария недовольно забормотала:
– Молочный брат! Молочный брат!
– Оставь ее в покое. Слышишь?
«И что у него такое в голове?» – тревожно думала Мария. Кавельге попробовал затянуться, но трубка погасла. Он чиркнул спичкой. Огонек осветил козырек его фуражки, большой нос, огромные усы, загнутые под прямым углом, как у императора Вильгельма, волосатые руки, видневшиеся из засученных рукавов. Несмотря на жару, он носил вязаный шерстяной жилет, расстегнутый внизу на толстом животе. Кавельге никогда ни в чем не советовался с женой, никогда не спрашивал ее мнения; она всегда ему прислуживала и во всем ему угождала, но только не в постели; он спал со всеми женщинами, которые работали в усадьбе. Но теперь у него только и было свету в окошке, что любимая дочка, они всегда о чем-то оживленно беседовали и сразу умолкали, когда в комнату входила Мария…
– Нет, – лепетала Ирен, – нет, Дени, под липы я не пойду. Да что вас туда так тянет? Там духотища! За день накалило площадку, жара и теперь там стоит. А темнота какая, ни зги не видать! Сядем-ка лучше вот на эту скамейку, тут приятнее для разговору.
Дени ответил, что ему не до разговоров, пусть лучше Ирен его утешит.
– Да в чем утешать-то? Нечего вам и горевать. Подумаешь, большое несчастье!
Оба замолчали. Потом Дени прошептал: