– Какая ты толстая, Ирен!
– Ну вот уж неправда, – обиженно возразила она. – Вовсе я не толстая.
– Да я ж тебе комплимент делаю! Ведь это хорошо, когда девчонка толстая.
Она немного отодвинулась и опять вернулась к своим мыслям:
– Подумаешь, горе какое – на экзамене провалиться! На что они, эти экзамены?
– Ни на что, конечно, – согласился Дени. Ведь ему все равно нельзя дальше учиться, придется искать место, как только продадут Леоньян.
– А как бы хорошо-то было, если б вы остались здесь! Жили бы спокойно, хозяйничали на пару с моим отцом…
Дени прервал ее рассуждения: его родные и слышать об этом не хотят.
– Не понимаю, чего они только боятся! Взял бы отец закладную на Леоньян и поднял бы хозяйство на ноги, а ваши ничего бы и не замечали, все бы жили тут по-старому, как раньше жили, из своей доли доходов платили бы отцу проценты. Мадам Револю не верит нам, а мы очень привязаны к вашей семье, мы за вас в огонь и воду…
– Мама-то, может быть, и согласилась бы, а вот Жюльен и Роза ни за что…
– Гордячка у вас сестрица, – сказала Ирен. – А чего уж ей теперь гордиться, раз она на работу нанялась. Такая же, значит, как и все.
Дени отвел свою руку, обхватившую стан соседки.
– Ты в самом деле думаешь, что она такая же, как все? Не смеши, пожалуйста. Она нанялась на работу, это верно. А все равно, хоть проси она милостыню на улице, сразу видно будет, что она не такая, как все, – другой породы.
– Вот и вы тоже гордый.
Дени тяжело вздохнул.
– А уж мне-то чем гордиться, боже ты мой! – тихо сказал он и положил голову на плечо «толстой девчонки». Польщенная, даже немного растроганная, она не оттолкнула его и почтительно провела рукой по его волосам, по лбу. Она и не подозревала, каким бременем горького отчаяния отягощена голова, припавшая к ней. Дени говорил себе в эту минуту: «Вот она, моя доля в жизни, вот все, что я нашел в вечер своего поражения, своего унижения…»
А что ж, в конце концов. Раз он не способен бороться, скорее готов уподобиться насекомому, которое в минуту опасности притворяется мертвым, так почему же не забиться ему в щелку, почему не поладить с семейством Кавельге? Сначала такие планы ужасали его, поскольку они ужасали Розу, а теперь он ругал себя дураком – нечего было считаться с мнением Розы. «В сущности, я ее ненавижу…»
Он не заметил, что заговорил вслух. Ирен спросила:
– Что вы сказали?
Дени, не отвечая, прижался к ней и закрыл глаза. Он любил такие темные, беззвездные и безветренные ночи. Вдали глухо гремят раскаты грома, а может быть, это учебная стрельба в лагере Сен-Медар… Нет, в такой час на стрельбище занятий нет, наверное, гроза собирается… Но она пройдет стороной. А здесь ни земле, ни корням растений не на что надеяться. Поблекшие травы и листья все же окропит роса на заре, а вот ему даже и росы не знать. Нет у него такой цели в жизни, чтобы она зажгла сердце огнем, и нет никого, кому бы он пошел навстречу.
И вдруг он услышал голос сестры – она звала его. Он шепнул Ирен:
– Тсс! Не шевелись.
– Дени, где ты?
– Она сейчас пройдет мимо нас, – тихо сказала Ирен. – Лучше откликнуться, все равно заметит…
– Нет, молчи.
Он скорее угадывал, чем видел, тоненькую фигурку растерянно озиравшейся сестры. Когда она была уже совсем близко, раздался его смешок. Роза вскрикнула:
– Ой! Как ты меня испугал! Куда ты девался? Где ты?
– Да здесь, на скамье. С Ирен сижу.
Ирен тотчас вскочила.
– Добрый вечер, барышня!
Роза ответила очень сухо и, отвернувшись, заговорила с Дени, как будто Ирен тут и не было.
– Ты же знаешь, мама требует, чтобы в десять часов дверь запирали. Пора домой…
– Не запирай сегодня дверь. Я сам закрою.
Роза спросила, в котором часу он вернется. Дени ответил:
– Когда вздумается.
– Тебе нечего тут делать, да и после такого тяжелого дня нужно отдохнуть.
– Нет, мне нужно развлечься. Ирен, – вдруг сказал он, – пойдем попросим у твоей матери вишни, настоянной на водке… Устроим пирушку, если ваши еще не легли.
– Только ты уж сам, пожалуйста, с мамой объясняйся, – чересчур звонким голосом заявила Роза. – Не удивляйся, если дверь окажется запертой.
– Ну что ж, тогда я переночую у Кавельге. Я ведь жил у них, когда мы сюда переселились. И – помнишь, Ирен? – первую ночь я спал в твоей комнате. Я не знал, что на другой постели спишь ты… Такая жуткая была ночь для нашей семьи, но у меня навсегда останется от нее еще и другое воспоминание – какое-то необыкновенное и приятное воспоминание, благодаря тебе, Ирен…
Могло показаться, что Роза уже ушла, но среди шелеста листвы, жужжания насекомых, среди всех шорохов ночи Дени различал едва уловимое неровное дыхание сестры.