– Осторожнее, тут ступеньки, Кавельге.
– Уж вы послушайте, мадам Револю, моего совета, съездите в Газинэ, к знахарке. За пять франков она вам все свое представление покажет. В ихние колдовские заклинания я, понятно, не верю, но вот травами они хорошо лечат.
– Посмотрим, посмотрим, Кавельге. Так, значит, решено? Мария с завтрашнего дня будет ухаживать за Жюльеном.
Кавельге рассыпался в заверениях: пусть она не беспокоится, Мария будет холить и лелеять больного. Затем Роза услышала, как мать крикнула ему вслед: «Кавельге, а я дала вам смету на новую крышу?» Девушка постояла в тени, выжидая, когда уйдет Кавельге, потом бросилась в бильярдную, думая, что мать уже поднялась к себе в спальню. Но нет, старуха неподвижно сидела возле круглого столика, на который поставила лампу.
– Надеюсь, ты еще ничего не решила? – спросила Роза. – Ты должна была посоветоваться со мной. Мне думается, я тоже имею право голоса в этом вопросе. Это все-таки чересчур!..
– Успокойся, доченька моя. Ничего я не решу без твоего согласия.
Уже давно мать не называла ее «своей доченькой».
– Пока что я только упросила Кавельге, чтоб он отпускал Марию за нашим больным… Я очень плохо себя чувствую… Это, может быть, не заметно…
– Ну вот… они за это и ухватятся?.. – сказала Роза, следуя своей неотвязной мысли. – Воспользуются такого рода услугами и добьются своего.
– Ты несправедлива к ним. Планы Кавельге вполне разумны. Он лучший управляющий в здешних краях, и, несомненно, у него все пойдет хорошо. Он даже обещает не брать с нас процентов по долгу в те годы, когда усадьба не даст дохода. Он говорит, что ты очень будешь нужна здесь, ты будешь здесь хозяйкой… Как только подпишем соглашение, ты уйдешь от Шардона…
– Почему же ты мне не призналась сразу, что все уже решено? К чему вся эта комедия? – гневно прервала ее Роза. – Теперь уж мне обязательно надо остаться у Шардона. Я не хочу терять своей независимости. Я даже готова уехать отсюда и жить в Бордо.
– Роза, детка моя, пожалей меня!
Девушка посмотрела на нее. Никогда еще мать не говорила ей таких слов и с таким страдальческим выражением.
– Этих Кавельге, дорогая девочка, мы, конечно, не можем переделать: какие они есть, такими и останутся. Нам они, вероятно, доставят немало мучений, особенно тебе. Но все-таки они будут нам опорой. Ты молодая, горячая. Вполне естественно, что ты возмущаешься. А я вот все в мире вижу по-другому. Недолго уж мне теперь…
Роза с изумлением слушала слова этой живой тени, едва видной вне бледного круга света, падавшего из-под абажура. Сколько раз будет ей потом вспоминаться этот сентябрьский вечер и опиравшаяся на столик старческая рука со вздутыми венами, с распухшими суставами пальцев. Дочь не бросилась в объятия матери, не прижала к сердцу седую голову, полную неотвязных денежных забот, от которых близость смерти не избавляет человека, а наоборот, делает их еще более мучительными. Нет, дочь не обняла мать, напротив, раздраженно спросила:
– Кавельге сочинял тебе небылицы, а ты знаешь, что делал в это время Дени? Знаешь ты, с кем он заперся, кого мы сейчас обнаружили бы у него в спальне?
– Детка моя, пожалей меня! – взмолилась мать и подняла руки, как будто защищаясь от удара. – Молчи, молчи, прошу тебя.
Старуха опять заговорила тем хнычущим ребяческим голоском, который Роза терпеть не могла, – ведь это подтверждало ее убеждение, что «бедная мама очень сдала». Она наклонилась, хотела лишь коснуться губами старческой щеки, но вдруг мать обняла ее рукой за шею и сама поцеловала дочь.
Глава семнадцатая
– А вид у бедняжки Люсьенны очень неважный!
Когда Леони Костадо находила, что у кого-либо из ее знакомых «очень неважный вид», каждый знал – жди скорых похорон. Она настойчиво добивалась, пока еще не поздно, свидания с «бедняжкой Люсьенной». Зимой она несколько раз зондировала почву, но только в начале апреля получила наконец уверенность, что ее примут в Леоньяне. В своем огромном автомобиле марки «Делоне-Бельвиль» она доехала туда менее чем за час. Шум мотора пробудил Люсьенну от дремоты, в которой ее теперь постоянно держал морфий. Роза подошла к окну:
– Это она. Я ее провожу сюда, но не останусь… это выше моих сил…
– Только не больше десяти минут! – умоляла больная.
– Да ты совсем неплохо выглядишь! – громогласно заявила Леони Костадо, торопливо чмокнув больную в землисто-серые щеки.
И когда Люсьенна со вздохом пожаловалась, что смерть не берет ее, посетительница авторитетно заявила:
– Надо верить, что выздоровеешь, милочка, надо хотеть выздороветь. Пока еще теплится жизнь, надо надеяться… Но если господь бог призовет тебя к себе, я не хочу, чтоб ты ушла от нас, не дав мне прощения…