Дорога в никуда

Ты спишь, и плачу я: как слаб ты и силен!
Сверчки поют в тиши, – точь-в-точь, как сердце бьется,
И аромат травы на лоб твой нежно льется,
И птицы не поют, чтоб не прервать твой сон.
И ветер из краев, где горы горделивы,
Где сосен стройный ряд вознесся смело ввысь,
Приносит запах кос прекрасной Сангарис –
Соперницы моей проклятой и счастливой.
Узреть во сне ее желаешь образ милый?

Прочь солнце, чтоб жара тебя не пробудила.
Но тщетно: ты встаешь, высок и светлолик, –
Ты юн и запылен… но, Атис, ты велик!
Он гибче, чем змея. Печальнее всего,
Что он в своей душе скрывает волшебство.
Кибела этих чар, увы, не знает мощи.
Моря без них – что яд, без них печальны рощи!
Прилив или отлив, – не раб он больше вам,
Ни землям, ни воде он боле не подвластен,
И юный лик его стал скорбен и бесстрастен,
И внемлет он иным призывам и мольбам.
Простерла крылья смерть над полудетским телом,
И лучшим для него стремится стать уделом,
Чем море нарекло пустым моим брегам.

«“Раб…” Это ужасно! – упрекнул он себя. – Надо переделать строку…»

Подбирая вполголоса гармоничные созвучия слов, он перешел по мосту через Сену, потом добрел до улицы Турнон, не замечая, какой дорогой идет, добираясь до дому инстинктивно, как возвращается зверь в свое логово. Изнемогая от усталости, он разделся и сразу же уснул. Утром его разбудил не голод, как обычно, а жестокая мигрень и тошнота. Он уже знал по опыту, что впереди предстоит ужаснейший день, и поэтому снова улегся. Часов в семь вечера он поднялся, наспех привел себя в порядок и отправился в кафе, куда ходил по утрам пить кофе со сливками и хрустящими рогаликами. Но в этот вечер кофе послужил ему обедом, и он опять забрался в постель.

* * *

На следующий день заиграло яркое солнце, слишком яркое – не по сезону («Такое тепло долго не простоит!») – и к Пьеру вернулось бодрое настроение. В полдень он вышел из дому, купил свежий номер «Прессы», который продавали газетчики, и устроился за столиком в баре «Пантеон». Он умирал с голоду, так как вторые сутки почти ничего не ел. Заказав бифштекс, он взялся за газету и на первой странице увидел портрет Ландена. Над портретом жирными буквами было напечатано: «Преступление на улице Фонтен», а внизу указывалось: «Жертва преступления».

Позднее, когда он пытался восстановить в памяти все пережитое в эту жуткую минуту, ему казалось, что он бессознательно вел себя так, как будто это он убил Ландена. Он принялся читать страшное сообщение, напустив на себя небрежно любопытный вид, и не поднял головы, когда официант принес бифштекс. Как это ни странно, у него не было глубокой внутренней уверенности в том, что он ни в чем не повинен, и, желая убедить себя в этом, он, прервав чтение, стал вспоминать, минута за минутой, как и где провел третьего дня вечер. Ну конечно, он простился с Ланденом у его подъезда – как ни был пьян, а все-таки не увязался за ним… И вдруг ему бросились в глаза следующие слова: «Разыскивают некоего молодого человека, к которому Ланден подошел около десяти часов вечера в мюзик-холле „Олимпия“. Имеются свидетели, видевшие, что Ланден и этот неизвестный спустились в бар и выпили там бутылку шампанского. Еще не было одиннадцати часов, когда Ланден потребовал счет. На бульваре он нанял фиакр № 2021 и пригласил вышеуказанного молодого человека ехать вместе с ним. Извозчик довез их до дома Ландена, но не видел, чтоб они вошли туда вдвоем. Ему даже показалось, что молодой человек пошел дальше один. Приметы, им сообщенные, совпадают с приметами, указанными билетершей мюзик-холла, которая знает Ландена и заметила того молодого человека, с которым он ушел. Официант бара дал такое же описание его внешности. Только одна свидетельница, мадемуазель Ивелина Шабра, сидевшая в баре за столиком, напротив Ландена, совсем иначе описала его спутника. Расследование осложняется тем, что его приходится вести в специфической среде, где слишком многим людям выгодно молчать и хранить свои дела в тайне. Кроме того, все свидетели единодушно утверждают, что разыскиваемый молодой человек не принадлежит к числу завсегдатаев „Олимпии“, никто там не знает его в лицо, и, вероятно, он впервые зашел в этот „мюзик-холл“».