Он захватил пижаму и спустился в ту комнату, где однажды ночью Ланден беседовал с тенью своего хозяина. Затем отправился в столовую. Луи Ларп, одетый в суконный фрак, как в зимнее время, уже стоял за стулом Розы.
– Я убрал один прибор, – сказал он.
Он ни за что не желал говорить «прибор госпожи».
Вошла Роза, успевшая переодеться. Дени налил себе сухого белого холодного вина; спелая дыня разливала аромат по всей комнате; кружа в воздухе, налетали друг на друга невидимые в полумраке ночные бабочки. Вдалеке глухо ворчали раскаты грома.
– Полю сегодня лучше, но, знаешь, она его перекармливает. Не хочет подержать его немножко на рисовом отваре…
– Ах, я забыл тебе сказать… Я видел в клубе Луизу Пифето, ей уже больше не нужна няня; говорят, няня замечательная, само совершенство. Луиза собирается прислать нам ее на этой неделе. Поставим Ирен перед свершившимся фактом.
Роза с трудом подавила чувство злорадства. За столом брат и сестра почти не разговаривали.
Печальная и рокочущая августовская ночь усыпила мир. За стенами столовой реяли в неверном полете бабочки и слетались из черного мрака на огонь лампы. Дени и Роза встали из-за стола.
– Если она опять будет злиться, – сказал Дени, – я перекочую в кабинет.
– Нет, нет. Наберись терпенья, будь поласковее. Это твой долг.
Роза говорила так потому, что ей было стыдно за тайное свое ликованье.
– Я выйду в сад, подышу свежим воздухом перед сном, – добавила она.
Она села на скамью и, запрокинув голову, подстерегала, как бывало в детстве, не скатится ли с неба падучая звездочка. На темном фасаде дома черными прямоугольниками вырисовывались распахнутые настежь окна в спальне Ирен. Роза услышала сухой голос Дени – никакого отклика не последовало. Потом хлопнула дверь, а через минуту Дени вышел в сад и сел на скамью рядом с сестрой.
– Она все еще дуется. Я не решился завести разговор о няне.
Роза сказала, что ужасно много в этот вечер падающих звезд, просто уйма. Дени закурил сигарету.
– А помнишь, какие стихи Пьер сочинил о заблудившихся метеорах? – И он продекламировал нараспев:
– А как дальше? Я что-то не помню.
– Погоди, – сказала Роза, – дальше было так:
– Верно, верно! А я-то, дурак, забыл!
– Я вчера получила от него письмо, – добавила Роза, помолчав.
– Он здоров?
– Кажется, да. Я еще не все письмо прочла.
– Бедняга Пьер, – сказал Дани. – Он очень меня любил, а я был груб с ним. Когда он вернется, я буду с ним добрый, буду к нему внимателен. Но ему теперь это ни к чему, он меня уже любить не станет.
Над их головами послышался легкий шум – должно быть, Ирен облокотилась на подоконник и выглянула в сад.
Роза сказала громче:
– Наконец-то хоть подышать можно, правда, Ирен?
Вместо ответа с резким стуком захлопнулись решетчатые ставни. Роза посоветовала брату идти домой:
– Попытайся еще раз, будь умницей.
Дени возмутился: ведь он уже два раза просил ее, уговаривал, а она ни звука в ответ.
– Могу же я хоть одну ночку проспать спокойно. Честно заработано.
Роза невольно вскрикнула: «Ах, Дени!», – но, притворяясь возмущенной, подавила смешок.
В нежилых покоях потрескивала мебель. Ирен уснула вся в слезах и, тихонько похрапывая, спала крепким сном, ухватившись рукой за край колыбельки. Роза уже с четверть часа стояла на коленях у постели, уткнувшись головой в одеяло, но молиться она не могла, мысли разбегались в разные стороны. Дени, вытянувшись на диване в кабинете, без ужаса думал о том, что в этой самой комнате покончил с собою отец. От кожаных диванных подушек до сих пор еще пахло его любимыми сигарами. Дени уже не боялся покойников. А какое наслаждение побыть одному! С завтрашнего дня можно отправлять в город ранний сорт винограда – шасла. Лишь бы ссора с Ирен не отозвалась на отношениях с Кавельге. Нечего впутывать его в эти дурацкие передряги. А как только уход за ребенком передадут надежной няньке, которая не станет кормить его, как Ирен, жирным супом, надо воспользоваться первой же ссорой и переселиться в отдельную спальню. Интересно, трудно ли это будет устроить? Ирен как будто в самом деле его любит… Да нет, просто у нее задето самолюбие. Дени всегда считал, что он не может нравиться женщинам… Сам он испытывал к себе какое-то физическое презрение. Ирен носит его фамилию, живет в господском доме, стала матерью Поля Револю. Чего ей еще нужно? Но какая Роза терпеливая! А только все это ей в конце концов надоест, не выдержит она такой жизни. Ей двадцать два года… Никто ей теперь хоть сколько-нибудь серьезно не нравится… А почему я так уверенно говорю: «никто»? Вдруг есть кто-нибудь? Ведь ее одиночество – просто ужас какой-то… Живет, как отшельница. Но ведь иной раз достаточно случайной встречи… Ужасно, что нет ничего прочного в жизни: все течет, меняет форму, не остановишь мгновения, не удержишь той полоски жизни, когда существование стало терпимым и у тебя хватает сил сносить его.