Рамминс
Солнце стояло высоко над холмами, туман рассеялся и было приятно шагать с собакой по дороге в это раннее осеннее утро, когда золотятся и желтеют листья, когда один возьмет да и оторвется, а потом медленно переворачивается в воздухе и бесшумно падает прямо на траву возле дороги. Дул легкий ветерок, буки шелестели и бормотали, точно люди в отдалении.
Для Клода Каббиджа это всегда было лучшее время дня. Он одобрительно посматривал на покачивающийся бархатистый зад борзой, бежавшей перед ним.
– Джеки, – тихо окликнул он. – Эй, Джеки. Как ты себя чувствуешь, моя девочка?
Услышав свою кличку, собака полуобернулась и в знак признательности вильнула хвостом.
"Такой собаки, как Джеки, уже никогда не будет", – сказал он про себя. Изящные пропорции, небольшая заостренная голова, желтые глаза, черный подвижный нос. Прекрасная длинная шея, красивый изгиб груди, и притом совсем нет живота. А как она передвигается на своих лапах – бесшумно, едва касаясь поверхности земли.
– Джеки, – сказал он. – Старушка Джеки.
Клод увидел в отдалении фермерский дом Рамминса – небольшой, узкий и очень старый, стоящий за изгородью по правую руку.
"Там и сверну, – решил он. – На сегодня хватит".
Неся через двор ведро молока, Рамминс увидел его на дороге. Он медленно поставил ведро и, подойдя к калитке и положив обе руки на верхнюю жердь, стал ждать.
– Доброе утро, мистер Рамминс, – сказал Клод.
С Рамминсом нужно быть вежливым, потому что он продавал яйца.
Рамминс кивнул и перегнулся через калитку, критически поглядывая на собаку.
– На вид хороша, – сказал он.
– Да и вообще хороша.
– Когда она будет участвовать в бегах?
– Не знаю, мистер Рамминс.
– Да ладно тебе. Так когда же?
– Ей только десять месяцев, мистер Рамминс. Она еще и не выдрессирована как следует, честное слово.
Маленькие глазки-бусинки Рамминса подозрительно глядели с той стороны калитки.
– Могу поспорить на пару фунтов, что скоро она у тебя первые призы будет брать.
Клод беспокойно переступил с ноги на ногу. Ему сильно не нравился этот человек с широким, как у лягушки, ртом, сломанными зубами, бегающими глазками; а больше всего ему не нравилось то, что с ним нужно было быть вежливым, потому что он продавал яйца.
– Вон тот ваш стог сена, что стоит напротив, – сказал он, отчаянно пытаясь переменить тему. – Там полно крыс.
– В каждом стоге полно крыс.
– В этом особенно. По правде, у нас были неприятности с властями по этому поводу.
Рамминс резко взглянул на него. Он не любил неприятностей с властями. Кто продает втихую яйца и убивает без разрешения свиней, тому лучше избегать контактов с такого рода людьми.
– Что еще за неприятности?
– Они присылали крысолова.
– Чтобы выловить несколько крыс?
– Да не одну! Чтоб мне провалиться, там все кишит ими!
– Ну вот еще.
– Честное слово, мистер Рамминс. Их там сотни.
– И крысолов поймал их?
– Нет.
– Почему?
– Думаю, потому, что они слишком умные.
Рамминс принялся задумчиво исследовать внутренний край одной ноздри кончиком большого пальца, держа при этом ноздрю большим и указательным пальцами.
– Спасибо я тебе за крысолова не скажу, – произнес он. – Крысоловы – государственные работники, работающие на чертово правительство, и спасибо я тебе за него не скажу.
– А я тут ни при чем, мистер Рамминс. Все крысоловы – мерзкие хитрые твари.
– Гм, – проговорил Рамминс, просовывая пальцы под кепку, чтобы поскрести затылок. – Я как раз собирался осмотреть этот стог. Думаю, лучше прямо сегодня это и сделать. Не хочу, чтобы всякие там государственные работники совали свой нос в мои дела, покорнейше благодарю.
– Именно так, мистер Рамминс.
– Попозже мы подойдем туда вместе с Бертом.
С этими словами он повернулся и засеменил через двор.
Часа в три пополудни все видели, как Рамминс с Бертом медленно ехал по дороге в повозке, которую тащила большая и красивая черная ломовая лошадь. Напротив заправочной станции повозка свернула в поле и остановилась возле стога сена.
– На это стоит посмотреть, – сказал я. – Доставай ружье.
Клод принес ружье и вставил в него патрон.
Я медленно перешел через дорогу и прислонился к открытым воротам. Рамминс забрался на вершину стога и принялся развязывать веревку, с помощью которой крепилась соломенная крыша. Берт, оставшийся в повозке, вертел в руках нож длиной в четыре фута.
У Берта было что-то не в порядке с одним глазом. Весь какой-то бледно-серый, точно вареный рыбий глаз, он был неподвижен, однако казалось, что он все время следит за тобой, как глаза людей на некоторых портретах в музее. Где бы ты ни стоял и куда бы Берт ни смотрел, этот поврежденный глаз, с маленькой точечкой в центре, точно рыбий глаз на тарелке, искоса холодно поглядывал на тебя.
Телосложением он являл собою противоположность своему отцу, который был короток и приземист, точно лягушка. Берт был высокий, тонкий, гибкий юноша с расхлябанными суставами. Даже голова его болталась на плечах, склонившись набок, будто шее было тяжеловато ее держать.
– Вы же только в июне поставили этот стог, – сказал я ему. – Зачем же так быстро его убирать?
– Папа так хочет.
– Смешно в ноябре разбирать новый стог.
– Папа так хочет, – повторил Берт, и оба его глаза, здоровый и тот, другой, уставились на меня с полнейшим равнодушием.
– Затратить столько сил, чтобы поставить его, обвязать, а потом разобрать через пять месяцев...
– Папа так хочет.
Из носа у Берта текло, и он то и дело вытирал его тыльной стороной руки, а руку вытирал о штаны.
– Иди-ка сюда, Берт, – позвал его отец, и мальчик взобрался на стог и встал в том месте, где часть крыши была снята.
Достав нож, он принялся вонзать его в плотно спрессованное сено, при этом держался за ручку двумя руками и раскачивался всем телом, как это делает человек, распиливающий дерево большой пилой. Я слышал, как лезвие ножа с хрустом входит в сухое сено, и звук этот становился все более глухим, по мере того как нож все глубже проникал внутрь.
– Клод будет стрелять, когда крысы побегут.
Мужчина с юношей замерли и посмотрели через дорогу на Клода, который стоял с ружьем в руках, прислонившись к красной бензоколонке.