Теперь она обратилась к биографии Листа. Ее муж как раз вернулся из сада.
– Чем это ты тут занимаешься? – спросил он.
– Да так... кое-что уточняю. Послушай, мой дорогой, ты знал, что Теодор Рузвельт был когда-то женой Цезаря?
– Луиза, – сказал он, – послушай, не пора ли нам прекратить все эти глупости? Мне бы не хотелось видеть, как ты строишь из себя дуру. Дай-ка мне этого чертова кота, я сам отнесу его в полицию.
Луиза, похоже, не слышала его. Раскрыв рот, она с изумлением смотрела на портрет Листа в книге, которая лежала у рее на коленях.
– Господи помилуй! – вскричала она. – Эдвард, смотри!
– Что там еще?
– Смотри! У него на лице бородавки! А я ведь о них совсем забыла! У него на лице были бородавки, и об этом все знали. Даже его студенты отращивали на своих лицах пучки волос в тех же местах, чтобы быть похожими на него.
– А какое отношение это имеет к коту?
– Никакого. То есть студенты не имеют. А вот бородавки имеют.
– О Господи! – воскликнул Эдвард. – О Господи, всемогущий Боже.
– У кота тоже есть бородавки! Смотри, сейчас я тебе покажу.
Она посадила кота себе на колени и принялась рассматривать его морду.
– Вот! Вот одна! Вот еще одна! Погоди минутку! Я уверена, что они у него в тех же местах! Где портрет?
Это был известный портрет композитора в преклонном возрасте – красивое крупное лицо, обрамленное ворохом длинных седых волос, закрывавших уши и половину шеи. На лице была добросовестно воспроизведена каждая большая бородавка, а всего их было пять.
– На портрете одна бородавка как раз над правой бровью. – Луиза пощупала правое надбровие кота. – Да! Она там! В том же самом месте! А другая – слева, выше носа. И эта тут же! А еще одна – под ней, на щеке. А две – довольно близко друг от друга, под подбородком справа. Эдвард! Эдвард! Посмотри же! Это те же самые бородавки.
– Это ничего не доказывает.
Она посмотрела на мужа, который стоял посреди комнаты в своем зеленом свитере и брюках цвета хаки. Он все еще обильно потел.
– Ты боишься. Правда, Эдвард? Боишься потерять свое драгоценное достоинство и показаться смешным.
– Просто я не желаю впадать из-за всего этого в истерику, вот и все.
Луиза взяла книгу и продолжила чтение.
– Вот что любопытно, – сказала она. – Здесь говорится, что Лист любил все сочинения Шопена, кроме одного – скерцо си минор. Кажется, он эту вещь терпеть не мог. Он называл ее "скерцо гувернантки" и говорил, что она должна быть адресована только гувернанткам.
– Ну и что с того?
– Эдвард, послушай. Поскольку ты продолжаешь стоять на своем, я вот как поступлю. Сыграю-ка я прямо сейчас это скерцо, а ты можешь оставаться здесь, и мы посмотрим, что будет.
– А потом, может, ты снизойдешь до того, чтобы приготовить нам ужин?
Луиза поднялась и взяла с полки зеленый альбом с произведениями Шопена.
– Вот здесь. Ну да, я помню его. Это скерцо и правда ужасное. Теперь слушай. Нет, лучше смотри. Смотри, как он будет себя вести.
Она поставила ноты на рояль и села. Муж остался стоять. Он держал руки в карманах, а сигарету во рту и, сам того не желая, смотрел на кота, который дремал на диване. Едва Луиза начала играть, как эффект оказался потрясающим. Кот подскочил точно ужаленный, с минуту стоял недвижимо, навострив уши и дрожа всем телом. Затем забеспокоился и стал ходить туда-сюда по дивану. Наконец, он спрыгнул на пол и, высоко задрав нос и хвост, величественно вышел из комнаты.
– Ну что! – возликовала Луиза, поднимаясь со стула и выбегая за котом. – Это же все доказывает! Разве не так?
Она принесла кота и снова положила на диван. Лицо ее горело от возбуждения, она стиснула пальцы так сильно, что они побелели, а узелок у нее на голове распустился, и волосы с одной стороны рассыпались.
– Ну так как, Эдвард? Что ты думаешь? – спросила она, нервно смеясь.
– Должен сказать, довольно забавно.
– Забавно! Мой дорогой Эдвард, это нечто удивительное! О господи! – вскричала она, снова беря кота на руки и прижимая его к груди. – Разве не замечательно думать о том, что у нас в доме живет Ференц Лист?
– Послушай, Луиза. Не впадай в истерику.
– Ничего не могу с собой поделать, не могу. А представь только, что он всегда будет жить с нами!
– Прости, что ты сказала?
– О Эдвард! Я так волнуюсь... А знаешь... Всем музыкантам на свете наверняка захочется встретиться с ним и порасспрашивать его о людях, которых он знал, – о Бетховене, Шопене, Шуберте...
– Он ведь не умеет говорить, – сказал муж.
– Что ж... это так. Но они все равно захотят с ним встретиться, чтобы просто посмотреть на него, потрогать и сыграть ему свои произведения, современную музыку, которую он никогда не слышал.
– Он не настолько велик. Будь он Бахом или Бетховеном...
– Не прерывай меня, Эдвард, прошу тебя. Вот что я собираюсь сделать. Извещу всех наиболее значительных из ныне живущих композиторов во всех странах. Это мой долг. Я им скажу, что у меня Лист, и приглашу их повидать его. И знаешь что? Они полетят сюда со всех уголков земли!
– Чтобы посмотреть на серого кота?
– Дорогой мой, какая разница? Это ведь он! Кому какое дело, как он выглядит. О Эдвард, это же феноменально!
– Тебя примут за сумасшедшую.
– Посмотрим.
Она держала кота на руках. Ласково поглаживая его, она посматривала на мужа, – он стоял у французского окна и смотрел в сад. Наступал вечер. Газон из зеленого медленно превращался в черный, а вдали был виден дым от костра, поднимающийся белой струйкой.
– Нет, – сказал он, оборачиваясь. – Я этого не потерплю. Только не в моем доме. Нас обоих примут за круглых дураков.
– Эдвард, что ты хочешь этим сказать?
– Только то, что уже сказал. И слушать не хочу о том, чтобы ты привлекала внимание к такой глупости. Просто тебе попался дрессированный кот. Ну и хорошо. Оставь его у себя, если он тебе нравится. Я не возражаю. Но мне бы не хотелось, чтобы ты заходила дальше. Ты понимаешь меня, Луиза?
– Дальше чего?
– Я не хочу больше слушать твою глупую болтовню. Ты ведешь себя как сумасшедшая.
Луиза медленно положила кота на диван. Потом разогнулась и шагнула вперед.
– Черт тебя побери, Эдвард! – крикнула она, топнув ногой. – Впервые в нашей жизни случилось нечто необычное, и ты уходишь в сторону только потому, что кто-то может над тобой посмеяться! Так ведь? Ты ведь не станешь этого отрицать?