Да если подумать, я был более или менее прав насчет всего, что имело отношение к этой невероятной эскападе. Ну и успех! Я чувствовал, что прекрасно провел время, да и не зря.
Однако интересно, который час. У моих часов циферблат не светится, но я догадывался, что мне пора. Я выполз из кровати. На ощупь обойдя вокруг нее, на сей раз с чуть меньшей осторожностью, я прошел по коридору, спустился по лестнице и оказался в холле. Там я нашел свой плащ и тапки и надел их. В кармане плаща у меня была зажигалка. Я зажег ее и посмотрел на часы. Было без восьми два – позднее, чем я думал. Я открыл входную дверь и ступил в черную ночь.
Теперь мои мысли занимал Джерри. Как идут у него дела? Все ли ему удалось? Я двигался в темноте в сторону щели в изгороди.
– Привет, парень, – услышал я рядом шепот.
– Джерри!
– Все в порядке? – спросил Джерри.
– Фантастика! – сказал я. – Потрясающе! А ты как?
– Про себя могу сказать то же самое, – ответил он. Я увидел, как в темноте блеснули его белые зубы. – Наша взяла, Вик! – прошептал он, коснувшись моей руки. – Ты был прав! План сработал! Это было грандиозно!
– Завтра увидимся, – прошептал я. – Иди домой.
Мы разошлись в разные стороны. Я пролез в щель в изгороди и вошел в свой дом. Три минуты спустя я снова благополучно лежал в своей постели, а рядом со мной крепко спала моя жена.
На следующий день было воскресенье. Я поднялся в восемь тридцать и спустился вниз в пижаме и халате, как и обычно по воскресеньям, чтобы приготовить завтрак для семьи. Мэри я оставил спящей. Двое мальчиков, Виктор, девяти лет, и Уолли, семи, уже были внизу.
– Привет, пап, – сказал Уолли.
– Сейчас я приготовлю новый роскошный завтрак, – объявил я.
– Чего? – произнесли в один голос оба мальчика.
Они уже сходили за воскресной газетой и теперь просматривали комиксы.
– Тосты мы намажем маслом, а сверху – апельсиновым джемом, – сказал я. – А на джем положим кусочки свежего бекона.
– Бекона! – воскликнул Виктор. – На апельсиновый джем!
– Знаю, что так не делают. Но погодите, пока не попробуете. Это замечательно.
Я достал грейпфрутовый сок и выпил два стакана. Еще один стакан я поставил на стол, чтобы его выпила Мэри, когда спустится вниз. Я включил электрический чайник, положил хлеб в тостер и принялся поджаривать бекон. В этот момент на кухню вошла Мэри. На ней была какая-то легкая тряпка персикового цвета, накинутая поверх ночной рубашки.
– Доброе утро, – сказал я, глядя на нее через плечо и одновременно манипулируя со сковородкой.
Она не отвечала. Подойдя к своему стулу возле кухонного стола, она опустилась на него. Потом стала медленными глотками пить сок, не глядя ни на меня, ни на детей. Я продолжал жарить бекон.
– Привет, мам, – сказал Уолли.
Она и на это ничего не отвечала.
От запаха свиного жира меня начало тошнить.
– Я хочу кофе, – сказала Мэри, не поднимая головы.
Голос ее прозвучал очень странно.
– Сейчас будет, – сказал я.
Я сдвинул с огня сковородку и быстро приготовил чашку растворимого кофе. Чашку я поставил перед ней.
– Мальчики, – сказала она, обращаясь к детям, – не могли бы вы почитать в другой комнате, пока не приготовят завтрак?
– Мы? – переспросил Виктор. – Почему?
– Потому что я прошу вас об этом.
– Мы что-то не так делаем? – спросил Уолли.
– Нет, мой хороший, все так. Просто я хочу, чтобы меня ненадолго оставили с папой.
Я почувствовал, как внутри у меня все сжалось. Мне захотелось бежать. Мне захотелось выскочить на улицу через входную дверь, побежать сломя голову и где-нибудь спрятаться.
– Налей и себе кофе, Вик, и сядь.
Голос у нее был совершенно ровный. Гнева в нем не слышалось. Да в нем вообще ничего не слышалось. Однако она так ни разу и не взглянула на меня. Мальчики вышли, прихватив с собой страницу с комиксами.
– Закройте за собой дверь, – сказала им Мэри.
Я положил себе ложку растворимого кофе и налил в чашку кипяченой воды. Потом добавил молока и положил сахар. Тишина стояла оглушающая. Я подошел к столу и сел на стул напротив Мэри. У меня было такое чувство, будто я сижу на электрическом стуле.
– Послушай, Вик, – сказала она, глядя в свою чашку. – Я хочу высказаться сейчас, потому что потом не смогу сказать тебе этого.
– Ради Бога, к чему этот трагический тон? – спросил я. – Что-то случилось?
– Да, Вик, случилось.
– Что же?
На ее бледном неподвижном лице застыл отстраненный взгляд; казалось, она ничего вокруг себя не замечает.
– Ну же, выкладывай, – смело сказал я.
– Тебе это не очень-то понравится, – начала она, и ее большие голубые глаза, в которых застыло тревожное выражение, остановились на мгновение на моем лице, но она тотчас же отвела их.
– Что именно мне не очень понравится? – спросил я.
Внутри у меня все похолодело. Я почувствовал себя как один из тех воров, о которых мне рассказывал полицейский.
– Ты ведь знаешь, я очень не люблю говорить о физической близости и тому подобном, – сказала она. – Сколько мы с тобой женаты, я ни разу с тобой об этом не говорила.
– Это правда, – согласился я.
Она сделала глоток кофе и, мне показалось, даже не почувствовала его вкуса.
– Дело в том, – сказала она, – что мне никогда это не нравилось. Если хочешь знать, я это всегда ненавидела.
– Что ненавидела? – спросил я.
– Секс, – сказала она. – Заниматься им.
– О Господи! – произнес я.
– Я никогда не получала от этого ни малейшего удовольствия.
Это само по себе звучало обескураживающе, однако настоящий удар меня ждал впереди, в этом я был уверен.
– Извини, если тебя это удивляет, – добавила она.
Я не знал, что и говорить, поэтому промолчал. Она снова подняла взгляд от кофейной чашки и внимательно заглянула в мои глаза, будто взвешивая что-то, потом снова опустила голову.
– Я не собиралась никогда с тобой об этом говорить, – сказала она. – И не стала бы этого делать, если бы не минувшая ночь.
Очень медленно я спросил:
– А при чем тут минувшая ночь?
– Минувшей ночью, – ответила она, – я неожиданно узнала, что это, черт возьми, такое.
– Вот как?
Она поглядела мне в глаза, и ее лицо раскрылось, точно цветок.
– Да, – ответила она, – теперь я это точно знаю.