В полдень, несмотря на Рамминса, мы бросили работу, чтобы пообедать.
Мы с Клодом уселись возле изгороди вместе с Оле Джимми и еще одним человеком, которого звали Уилсоном, — он был солдатом, находившимся дома на побывке. Жара стояла такая, что много говорить не хотелось. У Оле Джимми была сумка, прежде служившая ранцем для противогазов, и в ней тесно стояли шесть бутылок пива с торчавшими горлышками.
— Берите, — сказал он, протягивая каждому из нас по бутылке.
— Давайте я у вас куплю одну, — предложил Клод, который отлично знал, что у того было очень мало денег.
— Бери так.
— Я бы хотел заплатить вам.
— Что за глупости? Пей.
Оле Джимми был очень хорошим человеком, добрым, с чистым розовым лицом, которое брил каждый день. Когда-то он работал плотником, но его заставили уйти на пенсию в возрасте семидесяти лет, а это было несколько лет назад. Тогда деревенский совет, видя, что он еще активен, поручил ему присматривать за только что построенной детской площадкой, чтобы в порядке были качели и доска для качания, и чтобы он был также чем-то вроде доброй сторожевой собаки, следил за тем, чтобы никто из ребятишек не ударился и не сделал чего-нибудь неразумного.
Для старика это была хорошая работа, и, казалось, все были довольны тем, как шли дела, — и так продолжалось до одной субботней ночи. В ту ночь Оле Джимми напился и принялся расхаживать посередине Хай-стрит и распевать песни с такими завываниями, что люди вставали с постелей посмотреть, что такое происходит. На следующее утро его уволили со словами, что он никудышный человек и пьяница, которому нельзя доверить детишек на площадке.
Но тут произошла удивительная вещь. В первый же день после его отлучения — это был понедельник — ни один ребенок и близко не подошел к детской площадке.
То же самое было и на следующий день, и через день после этого.
Всю неделю качели, доски для качания и горка со ступенями оставались без внимания. Ни один ребенок к ним не подходил. Вместо этого они пошли за Оле Джимми в поле, что за домом приходского священника, и стали играть в свои игры, а он за ними присматривал, и в результате всего этого у совета не оставалось другого выбора, как снова поручить старику его прежнюю работу.
Он работал и опять напивался, но никто ему больше и слова не говорил. Оставлял работу он только на несколько дней раз в год, во время заготовки сена. Оле Джимми всю свою жизнь любил заготавливать сено и не собирался пока расставаться с этой любовью.
— А ты хочешь? — спросил он, протягивая бутылку Уилсону, солдату.
— Нет, спасибо, у меня есть чай.
— Чай, говорят, хорошо пить в жаркий день.
— Да. От пива мне спать хочется.
— Если хотите, — сказал я Оле Джимми, — мы можем сходить на заправочную станцию, и я сделаю вам пару вкусных бутербродов. Хотите?
— У нас тут и пива хватит. В одной бутылке пива больше еды, мой мальчик, чем в двадцати бутербродах.
Он улыбнулся мне, обнажив бледно-розовые беззубые десны, но улыбка вышла приятная, и не было ничего отвратительного в том, что они обнажились.
Какое-то время мы сидели молча. Солдат доел свой хлеб с сыром и лег на землю, прикрыв лицо шапкой. Оле Джимми выпил три бутылки пива и теперь стал предлагать последнюю Клоду и мне.
— Нет, спасибо.
— Нет, спасибо. Мне и одной хватит.
Старик пожал плечами, открутил пробку и, запрокинув голову, стал пить, вытянув губы, так что жидкость текла ровно, не булькая в горле. На нем была шапка, которая не имела ни цвета, ни формы, и, когда он закидывал голову, она не сваливалась с него.
— А что, Рамминс не собирается предложить попить этой старой кляче? — спросил он, опуская бутылку и глядя на большую распаренную ломовую лошадь, которая стояла между двумя дышлами повозки.
— Только не Рамминс.
— Лошади тоже хотят пить, вроде нас. — Оле Джимми помолчал, глядя на лошадь. — У вас тут есть где-нибудь ведро?
— Конечно.
— Тогда почему бы нам не дать лошадке попить?
— Очень хорошая мысль. Дадим ей попить. — Мы с Клодом поднялись и направились к воротам, и помню, что я обернулся и крикнул старику:
— Точно не надо приносить вам бутерброд? Я бы его быстро сделал.
Он покачал головой, помахал нам бутылкой и сказал, что хочет вздремнуть. Мы вышли через ворота на дорогу и направились к заправочной станции.