ОКРАИНЫ МАРКИ
Роханская Марка обретает реальность за счет системы контрастов и сходств. Эта система исторически обоснована и даже обладает чем–то вроде исторической непротиворечивости. Но, как и в случаях с названиями и эльфийскими песнями, невозможно сказать, какая часть сконструированной автором стройной системы может быть воспринята неподготовленным читателем без специальных объяснений, хотя бы на уровне подсознания. Имеются, однако, свидетельства в пользу того, что «неподготовленный читатель» может воспринять довольно много. Разница между Толкином и, скажем, Робертом Э. Ховардом[228] или Э. Р. Эддисоном[229] и Джеймсом Брэнчем Кэйбеллом[230] — именно в приверженности Толкина к интенсивной и вдумчивой систематизации, о которой он никогда не говорил отдельно и которую никогда не пытался описать аналитически, но которую лелеял и применял совершенно сознательно (хотя, возможно, набрел на этот метод интуитивно). План, который кроется за набросанным Толкином tableau, проявляется и в другом наборе контрастов и сходств, которые, следует заметить, «работают» как внутри самого повествования (например, контрасты между Роханом и Гондором, Роханом и Засельем, Эомером и Гимли и т. п.), так и вне его (например, читатель волей–неволей сравнивает эти общества со своим). Очевидно, что Толкин разрабатывал эти контрасты так же целенаправленно, как и стилистические противопоставления «Совета Элронда», и с той же целью, а именно — для того, чтобы создать иллюзию полновесности изображаемых им культур.
Так, в книге есть по крайней мере три сцены, в которых жители Марки противопоставляются гондорцам. Прежде всего, это две «встречи на безлюдье» — Эомера и его подчиненных с Арагорном, Леголасом и Гимли, а впоследствии — Фарамира и его подчиненных с Фродо и Сэмом; далее, построенные по одной и той же схеме описания зданий — Метузельда и большого дворца в Минас Тирите; затем — уже не так отчетливо локализованное сопоставление впавшего в старческий маразм Теодена, его последующего исцеления и смерти — с Дэнетором, с распадом его личности, деградацией и самоубийством, при том что оба они — старики и оба потеряли сыновей. Эти контрасты характеризуют не только людей, но и их культуры. Из первых двух сцен сразу становится видно, что между положением, в котором находится Эомер, и положением, в котором находится Фарамир, много общего: обоим командирам приходится иметь дело с нарушившими границу одиночками, у обоих приказ задерживать подобных нарушителей, обоим выгоднее поступить в согласии с приказом, и оба в конце концов принимают самостоятельное решение, отпускают чужаков и предлагают им помощь. И все же разница заметнее, чем сходство.
Для начала, Эомер инстинктивно задирист. Именно инстинктивно, поскольку, когда его всадники отъезжают в сторону, он, хотя и чувствует себя свободнее, по–прежнему не слишком заботится об учтивости. Причиной тому в основном его невежество, которое проявляется почти в первой же его реплике: «Как мы могли вас не заметить? Или вы из эльфов?» Когда же он слышит в ответ, что один из чужаков действительно эльф, это крайне удивляет его, поскольку для него, как и для автора «Сэра Гавэйна», «эльф» — это просто «сверхъестественное существо как таковое». Эомер и его всадники скептически настроены по отношению к эльфийскому Золотому Лесу, к эльфам и к невеличкам, но в то же время до некоторой степени суеверны (Толкин считал сочетание скептицизма и суеверности очень распространенным): например, Сарумана Эомер называет dwimmer–crafty, то есть использует старинный эпитет «кошмарный», «иллюзорный», желая сказать этим, что все волшебники — «оборотни», как Беорн, хотя читателю известно, что это не так.
По контрасту с Эомером, Фарамир выглядит мудрее, глубже, старше; но это не его личная заслуга, это свойства культуры, которая его воспитала. Он постоянно употребляет постанглосаксонское слово courtesy («учтивость»), которое, подобно словам «цивилизация» или «урбанизация», подразумевает некочевую, оседлую стадию культуры. «Учтивая» речь Фродо — один из признаков, по которым Фарамир распознает в нем «что–то эльфийское». Об эльфах Фарамир говорит с прямо противоположным чувством. Фарамир терпелив, и, хотя и он, и Эомер одинаково убежденно говорят о своей ненависти к любому виду лжи, надо, справедливости ради, заметить, что Фарамир позволяет себе обращаться с истиной относительно легко. Он задает меньше прямых вопросов; он скрывает от хоббитов, что до него дошла весть о смерти Боромира; а когда разговор подходит слишком близко к проклятию Исилдура и Кольцу, Фарамир позволяет Сэму уйти от этого вопроса. Кроме того, он умеет улыбаться. Гондорцы исполнены чувства собственного достоинства, благородны и даже произносят перед едой что–то вроде молитвы, но при этом не так пекутся о внешней стороне своего достоинства, как Всадники или деревянно–церемонные засельские хоббиты. Словом, Фарамир уверен в себе, и, рассказывая о Королях, Наместниках, северянах, о «горних» и «срединных» народах, он объясняет почему. И он, и Эомер считают, что Боромир был больше похож на представителя «срединных» народов, чем на истинного гондорца, но Эомер считает это достоинством, а Фарамир — недостатком. Две контрастирующие сцены с участием этих двух героев позволяют сделать весьма недвусмысленные выводы о плодах культурной эволюции.