— Поднимите их! — приказал чей-то голос.
Двое солдат тут же просунули под локти Максима копье и вздернули его на ноги. Он огляделся вокруг. На грязном полу, в лужах крови валялись трое, из напавших на них людей. Азриэль и четвертый, тот самый, плюнувший ему в вино гнилозубый мужик, стояли на коленях со скрученными за спиной руками и петлями на шеях.
— Выводите, — скомандовал старший конвоя, — Сначала этого, потом зелотов*!
Максим получив сильнейший толчок в спину, направился к выходу.
*****
Старый дворец Хасмонеев ветшал. Позолота облезла с капителей толстенных колонн, потускнели краски на мозаичных панно внешних стен, потрескался мрамор ступеней. Но несмотря на года, дворец все еще поражал. Огромный, окруженный могучей колоннадой, он давил на входящих своим величием, заставляя даже самых горластых снизить голос до шепота. Он словно приказывал — "Пади ниц, недостойный! Ты входишь туда, где вершатся судьбы людей и земель!".
Молодой человек поднимался по истертому мрамору каскада лестниц к огромным, в три человеческих роста, дверям. В глубоких нишах, слева и справа от чудовищных створок, застыли суровые стражи. Закрученные в спирали и смазанные оливковым маслом пейсы, спадали на плечи начищенных панцирей. Тяжелые прямоугольные щиты, длинные копья и боевые молоты на поясах отбивали у любого охоту нарушить покой этих стен. Он уже почти подошел, когда дверь заскрипев приоткрылась и на встречу ему выбежал сухонький старичок в расшитом серебром симле*, с приплюснутой черной чалмой на голове.
— Мир тебе, праведник! — прошамкал он беззубым ртом прикладывая руки к груди.
— И тебе мир, старик! Я здесь, пойди доложи.
— Тебя уже ждут.
Они прошли через анфиладу огромных полутемных залов, едва освещавшихся редкими огоньками масляных ламп. Звук шагов отдавался гулким эхом под сводами безлюдных коридоров. Изредка, словно привидения, появлялись фигуры дворцовых слуг и тут же пропадали в лабиринтах переходов и лестниц. Дворец будто вымер. Изрядно поплутав по огромному зданию, они остановились перед небольшой, оббитой полосами меди, дверью. Старик по кошачьи поскребся и замер, приложив к ней ухо. Он долго прислушивался и наконец с поклоном открыл. Молодой человек прошел внутрь. Это была большая, ярко освещенная солнцем и десятком светильников комната. По всему периметру стен были установлены, похожие на пчелиные соты, деревянные стеллажи. Ячейки "сот" были заполнены сотнями свитков пергамента, накрученных на костяные штыри. Посреди, у открытого проема окна, в высоком римском кресле, сидел человек. На вид, лет под семьдесят, он был облачен в роскошный, шитый золотом голубой эфод*. На плечах поблескивали две огромные, с приличное блюдце, пластины оникса, сплошь усеянные письменами. А на груди, на тяжелом от золотого шитья хошене*, сверкали кровавыми бликами двенадцать гигантских рубинов. Из под снежно-белой, прошитой золотыми лентами чалмы, на плечи спадали аккуратно завитые седые локоны пейсов. Его лицо, похожее на кору старого изборожденного морщинами дерева, обрамляла густая, до середины груди, борода.
— Мир тебе, гость! — скрипучим, надтреснутым голосом приветствовал вошедшего старик.
— И тебе, до ста двадцати, Ханнан! — улыбнулся молодой человек.
— Что привело тебя ко мне, в обитель дряхлости, друг мой?
— Ну-ну, до дряхлости тебе еще ой, как далеко! Говорят, ты завел новую наложницу?! — рассмеялся пришедший.
— Базарные сплетни!!! — сверкнул глазами Ханнан.
— Ладно, не кипятись! Я собственно вот по какому делу: твой зять Каиафа, все так же прислушивается к твоим мудрым советам, не так ли, первосвященник?
— Ты льстишь мне, цадик*. Я уже бывший…А первосвященник теперь Каиафа. И да, он иногда приходит сюда, дабы спросить совета у того, чей жизненный срок уже близок к концу. А к чему этот вопрос?
— К чему? А вот к чему — скоро праздник Пасхи. И наш разлюбезный префект, Понтий Пилат, обязательно захочет попортить вам крови. Казнить кого-нибудь в праздничный день или еще чего в этом духе. Ты же его знаешь!
— Да, к сожалению, знаю. Люто он ненавидит народ наш. Не то, что был Валерий Грат, вот с кем можно было иметь дело! К вящей пользе Рима и моей многострадальной Иудеи…С Пилатом же бесполезно говорить, он одержим! О, Элоим! За что ты посылаешь нам эти муки?!