— Вот-вот. Я все таки склоняюсь к тому, что будет казнь. И, зная Пилата, ему захочется немного поиграть. Другими словами, он обратится к Каиафе, за тем, что бы Синедрион вынес смертный приговор, — молодой человек подошел к проему окна и задумчиво поглядел на лежащий внизу город.
— И что же ты хочешь? — Ханнан удивленно посмотрел на собеседника.
— Вот чего, — он повернулся к старику, — У Пилата вырос огромный зуб на зелотов. И естественно, что он потребует у Каиафы их смерти. Так вот, ты поговоришь со своим зятем и посоветуешь не жалеть этих сикариев*, а кроме того, вместе с ними казнить еще одного человека…
— Кого?
— Ну-у-у…Я пока не решил. Кого-нибудь из бродячих сумасшедших, мага какого-нибудь…на пример… — он наморщил лоб, — Самое главное, что бы Каиафа, по доброте душевной, или по дурости, не вздумал этого мага помиловать, в честь праздника. Ни в коем случае!
— Я понял тебя. Но скажи, зачем тебе это? Для чего?!
— Хм-м-м…У меня есть план, старик! Ты ведь знаешь, достаточно сдунуть одну песчинку, что бы обвалить целый бархан.
— И что, этот твой маг-сумасшедший и есть та песчинка?
— Возможно…Возможно… — гость снова повернулся к окну отрешенно глядя на город.
— Я не сомневаюсь в твоей мудрости, друг мой, но кажется мне, что ждут нас не малые беды. И…Может откроешь мне, недостойному, зачем тебе эта игра?
— Ты прав, Ханнан! Жизнь — это игра, в которой правила пишутся кровью, а ставки в ней — судьбы народов!
— Ты не ответил…Ну что же, я так и думал…Я знаю тебя уже больше пол-века и ни разу ты не ответил на мои вопросы. Ни тогда, когда малолетним юнцом я случайно увидел как ты исчезаешь и вновь появляешься из ничего. Ни теперь, когда я уже глубокий старик, а ты тот же, молодой и здоровый. Время, сметающее города и царства не властно над тобой. Скажи, может ты и есть бог?!
— Ты рехнулся, старик! — молодой человек наклонился приблизив глаза вплотную к глазам Ханнана, — Я может и не совсем человек, но уж точно не бог! И запомни, старик, ты, твой народ, этот город…Вы все, живы лишь потому, что тогда, пятьдесят лет назад, ты поклялся мне в вечном молчании. Когда подглядел за мной, я хотел убить тебя сразу, но передумал. Не разочаровывай меня сейчас. Тебе есть, что терять! Тебе и людям твоим…,- он выпрямился и улыбнувшись похлопал Ханнана по плечу.
— Не бойся! И сделай как я велел. Прощай, Ханнан, мир тебе, — молодой человек повернулся и зашагал к двери.
— Да! Чуть не забыл! — он рассмеялся блеснув сахарно-белыми зубами, — Ты это…поосторожней с наложницами-то, загонят ведь!
*гой — презрительное название не иудеев
*зелоты — в древней Иудее участники движения сопротивления Римской власти
*симла — плащь из квадратного куска ткани типа пончо
*эфод — облачение первосвященников
*цадик — руководитель и оракул в житейских делах, имеющих огромную власть над совестью верующих.
*сикарии — "партизаны", сика — кривой кинжал.
ГЛАВА 4
Передовая ала* вынеслась на вершину холма Скопус и после минутной остановки устремилась вниз, к широко распахнутым створкам Женских ворот. Немного погодя, на вершине показались первые декурии* солдат. Побуревшие от пыли красные плащи, лес копий, тяжелые, в рост человека, щиты, они остановились поджидая остальную колону. Едва заслышав глухую дробь барабанов и повизгивание флейт за спиной, солдаты разошлись по обеим сторонам дороги и замерли в шеренгах на обочинах. На холм поднималась основная часть войск. Десяток одетых в белые короткие туники мальчишек-оркестрантов задавали ритм. За ними, сжимая в побелевших от напряжения пальцах тяжелые древки значков легиона, прошли знаменосцы. И наконец, на холм взобралась, запряженная четверкой серых коней, колесница префекта иудеи — Понтия Пилата. Пятый манипул* четвертого легиона Феррата прибыл в Йерушалайм на праздник Пасхи. Сидевший в квадриге человек не стал выходить, дабы насладиться величественной панорамой с вершины. Он обвел горизонт сонным взглядом полуприкрытых глаз и ткнул вызолоченными ножнами меча в спину стоящего перед ним возницы, приказывая двигаться дальше. Колонна промаршировала под сросшимися кронами олив долины Кедрон. Пропылила мимо величественных развалин гробниц Адиабенны, пурпурной гусеницей вползла через ворота в Нижний город и потянулась наверх, к нависшей над всем громаде крепости Антония.