*****
Иосиф Каиафа был чрезвычайно худ, сутул и обладал желчным и неуживчивым нравом. Во всех и во всем он видел посягательство на свое величие и исключительность. Единственным человеком к советам которого он прислушивался, был его тесть- Ханнан. Нет, не потому, что он уважал его суждения и мудрые мысли, Иосиф просто боялся этого старика. Обласканный самим Сирийским легатом Вителием, Ханнан сосредоточил в своих дряхлых руках немыслимую власть. Он мог возвеличить любого, назначив первосвященником, а мог бросить в пучину несчастий, отобрав все, а иногда и саму жизнь…Старая сволочь! Иосиф вскочил с низкой лежанки и принялся мереть шагами розовый мрамор полов своего просторного кабинета. "Он говорил, что придется казнить зелотов…Откуда ему это известно? В какую игру он хочет меня втравить?" — Напряженно думал первосвященник. Каиафа остановился перед висевшим медным диском, в богато изукрашенной резными завитушками раме, и взяв колотушку резко ударил в гонг. Еще не замер звук, как дверь отворилась впустив человека в коричневой тунике слуги.
— Жду приказаний, машиах* — склонился в поклоне слуга.
— Что нового в городе, Яков?
— М-м-м… — человек на минуту задумался, — Все как обычно, машиах. Народ прибывает на праздник. Улицы забиты, базары полны. Идумейский патруль прихватил каких-то сикариев, в районе Овечьего рынка. Что же еще…Да! Только что приехал Пилат, говорят, с ним чуть не целый манипул. Они вошли в крепость Антония…
— Как настроения толпы?
— Твой народ в ярости, о машиах!
— Что так?! — Каиафа уставился на слугу.
— Язычники принесли с собой идолов!
— Что!!! О, Элоим! — первосвященник схватился руками за голову.
— Где эти идолы?! Какие?!
— А-а-а…Ты же знаешь, машиах, они носят богопротивные фигуры на палках, перед войсками…
— Да будут они прокляты во веки веков! Да падут на них казни египетские, на них и их потомков! — Каиафа задыхаясь брызгал слюной, — Элоим! За что насылаешь позор на нас и святой город?! Зачем позволяешь осквернить праздник Пасхи! — он заметался по комнате.
— Яков, мои носилки! Я еду к Пилату! Быстро!
Когда-то, бастионы Бира охраняли покой Хасмонеев. Сейчас же от них не осталось и следа. Ирод Великий, срыл старые стены, воздвигнув на месте древней твердыни неприступную крепость. Он дал ей имя — Антония, в честь ближайшего друга, незабвенного триумвира — Марка Антония. Четыре мощные, квадратные башни были видны из любого конца святого города. Они нависали над храмом, Форумом, домами и рынками. Тщательно отполированные мраморные плиты, словно чешуей покрывали скалу и основание крепости, делая невозможным попытку взобраться на стены. Внутри крепостного двора с легкостью мог разместиться целый легион. Закрытые галереи, каскады лестниц и коридоров, роскошные термы и гигантские склады забитые провизией и оружием — крепость была неприступной и вечной, как само время.
Префект Иудеи лежал на широкой мраморной скамье, расслаблено свесив полные руки. Худой и жилистый массажист-египтянин втирал в дородное тело префекта масла благовоний, а тоненькая, будто тростинка, фракийская рабыня подливала тягучего красного вина в тяжелую золотую чашу. Пилат потянулся за чашей, постанывая от удовольствия, когда в помещение термы вошел караульный солдат. Ударив себя кулаком по левой стороне панциря он доложил:
— Всадник*, пришел Каиафа, просит принять его.
— Что нужно этой склочной обезьяне? — Пилат отхлебнул вина.
— Он говорит что-то важное и…не уйдет пока не увидит тебя.
— Клянусь Юпитером! Эти обрезанные павианы в конец распоясались! Пусть ждет!
Солдат повернулся на месте и уже зашагал к выходу, как был остановлен префектом. Расплывшись в ехидной улыбке Пилат хитро сверкнул глазами и поднялся со скамьи:
— Хотя нет! Зови его. И вот еще что, пусть принесут свинины, да пожирнее! Хе-хе-е… — он мелко затрясся в смехе, потирая руки.
Каиафа стремительно вошел в помещение термы. Пар от бассейнов с горячей водой мелкими каплями осел на лице, сотнями бисеринок блеснул на налобной золотой пластине и богатом шитье тяжелого эфода. Он огляделся, отыскивая в банном пару того, ради которого и пришел в оскверненное место. Пилат возлежал на низкой, причудливо изогнутой золоченой лежанке, небрежно набросив край простыни на бедро. В одной руке он сжимал тонкий, безумно дорогой стеклянный кубок, в другой — большой, сочащийся жиром кусок свиного бока. Две обнаженные нубийские рабыни, стояли словно статуи, по сторонам от лежанки, сжимая в руках запотевшие кувшины с вином.