Первосвященник застыл в онемении. Его и без того длинное и худое лицо вытянулось, а костлявые руки сжались в побелевшие кулаки.
— Ам-хам…Каиафа! — прочавкал набитым ртом префект и замахал рукой с зажатым в ней куском мяса, приглашая подойти.
— Мир тебе, первосвященник! Сесть не приглашаю — не на что, да ты и не сядешь, не так ли? Так чему я обязан радостью лицезреть тебя?
— И тебе мир, префект… — с трудом выдавливая слова через стиснутые от злости зубы, произнес Каиафа.
— В нарушение эдиктов Вителия, ты внес в Йерушалайм богопротивные идолы. Ты осквернил святой город, префект! — задыхаясь выкрикнул первосвященник.
— А эти, твои языческие… — его гневный взгляд упал на обнаженную грудь рабыни и Каиафа поперхнувшись уставился в пол.
— Ха-ха! — весело рассмеялся Пилат, — Чего засмущался, праведник?! Боги создали эти прекрасные тела для услады и продления рода людского. А боги, даром ничего не делают! Клянусь Венерой! — и префект звонко шлепнул ближайшую рабыню по заду.
— Ну а теперь, к делу. — смахнул смех с лица Понтий Пилат.
— Ты не рехнулся ли часом, Каиафа? Это какие такие идолы? И как ты смеешь, иудей, называть так, знаки непобедимого легиона Феррата? Легиона самого цезаря?! Да продлятся годы его и да будут благосклонны боги! Я вижу, возомнили вы тут о себе…Но я напомню! Для того и поставлен несравненным Тиберием Августом во главе этой вонючей провинции!!! И еще запомни, я не знаю такого города — Йерушалайм! В провинции великого Рима — Иудее, есть город — Элия Капитолина*, понял ли ты меня!
— Ну что же, я запомню! Но и ты запомни, всадник, сегодня же я отправлю письмо наместнику в Сирию! И в нем, я подробно опишу, как ты нарушаешь его эдикт… — начал было говорить Каиафа, но был перебит Пилатом:
— Ага! Ты только не забудь упомянуть зелотов, покрываемых тобой! Тех самых, что злоумышляют против божественной власти цезаря! Кстати! Мне доложили, что тут отловили нескольких. Так вот, Каиафа, "властью меча"* данной мне цезарем, я приговариваю их к смерти! Как убийц и мятежников! Ну… — и тут Пилат в притворном смирении склонил голову.
— Ну, если только Синедрион сочтет возможным подтвердить мое решение. И не отпустит мятежников с миром…
Каиафа поднял глаза и внимательно посмотрел на префекта.
— Синедрион рассмотрит деяния их… — тихо промолвил он.
— Вот и славно! Да, если это произойдет, то казнь я думаю назначить на… — Пилат почесал рукой в затылке.
— Думаю…на четырнадцатое число, этого месяца — ниссана.
— Это же первый день праздника Пасхи! Народ… — оторопело начал Каиафа.
— Ах! Друг мой, ну какие нынче праздники! — снова перебил его Пилат, — Забота о благе Рима, вот наша с тобой задача! Не так ли, первосвященник? Не смею задерживать более, мир тебе, Каиафа!
Как-то разом осунувшись, первосвященник повернулся и двинулся к выходу из терм под заливистый смех префекта и взвизгивание его рабынь.
*****
Подгоняемые ударами тупых концов копий, арестованные были выведены с территории Овечьего рынка. В окружении конвоя они направились вверх по кривым улочкам, к маячившей вдалеке белокаменной базилике. Максим с трудом передвигал ноги. Адреналиновый шторм рукопашной развеялся и тело охватила противная слабость. С трудом видя все происходящее вокруг одним глазом, второй заплыл и покрылся твердой коркой запекшейся крови, после удара щитом. Он изо всех сил пытался абстрагироваться от невыносимой боли в скрученных за спиною руках и передавленном петлей горле. Вокруг их процессии носились стайки детей, с визгами — "Зелотов поймали!!!", молодые граждане святого города пытались швырять в арестованных гнилыми фруктами, не взирая на угрожающие выкрики конвойных. В его голове крутилась только одна мысль — не упасть! Иначе все… Иначе удар полуметровым наконечником копья в бок. И все…А сейчас главное дышать, дышать, проталкивать воздух через стянутое веревкой горло в рвущиеся легкие и шагать…Словно в тумане он видел, как они обошли базилику форума. Как подошли к неприметной двери в задней стене, как стали спускаться по крутой и плохо освещенной лестнице вниз, в темное подземелье под зданием.
Чья-то рука вдруг резко дернула за петлю, полностью перекрывая доступ воздуха. Максим почувствовал, как острое лезвие рассекая кожу рук взрезало путы и удавку на горле. Пьянящей волной хлынул в грудь воздух. Справившись с приступом дикого кашля, он смог оглядеться вокруг. Они стояли в довольно большом, освещенным багровым светом факелов, подземелье. Грязно-желтые, закопченные горящими факелами, стены. Низкий, в пеленах паутины потолок, грубый каменный пол и две зарешеченные двери по сторонам. У дальней стены, на затертой до блеска пальмовой скамье восседал худой, замызганный человек с железным ошейником на тощей, жилистой шее. Увидев вошедших, он резво вскочил и припадая на одну ногу, по-крабьи, боком, подбежал к солдатам.