Раздумывая о прошлой жизни своего отца, Таня засунула руку в карман пальто и слегка смяла коробку Синкортека. Прежде, чем наконец скрыться в хорошо знакомом переулке, девушка обернулась и еще раз взглянула на дом Леневё. Даже располагаясь на улице государственных служащих в естественной для него среде сдержанности и безденежья, он выглядел весьма непритязательно. Говорить о том, как сильно он проигрывал домам известных докторов, не приходилось вовсе. На деревянном, выкрашенном кричащей желтой краской, крыльце, будто ожидая или провожая кого-то, возвышалась юная девочка в салатовой куртке. Поймав ее беспокойный, полный сомнений, взгляд, Таня ощутила резкую боль в ладони, обхватывающей упаковку с лекарством, и от неожиданности только сильнее ее сжала. Девушке оставалось лишь бесконечно надеяться на то, что путем нехитрых уговоров ей удалось убедить Джун Леневё совершить одно – рассказать родителям и полиции о письмах Петера к Молли, и воздержаться от другого – промолчать насчет обнаруженного препарата.
Боялась ли Таня, что девочка не сдержит обещание и сообщит всем о находке? Боялась ли Таня, что девочка расскажет, как лучшая подруга ее сестры просила молчать? Боялась ли Таня, что ей влетит от господина полицейского за сокрытие улик? Безусловно. Но на кону стояли вещи куда серьезнее.
Придя домой, распахнув двери, ведущие в прихожую с улицы, осмотревшись вокруг, Таня почувствовала, как спокойствие и тишина заполняют собой все пространство. Это было не то напряженное, сковывающее безмолвие, которое безотступно преследовало гостя в комнатах Леневё. Напротив, здесь царило приятное умиротворение, атмосфера домашнего уюта и безопасности, на контрасте ощущаемая девушкой особенно сильно. Удостоверившись, что в гостиной нет ни души, Таня настороженно прислушалась к звукам, доносящимся со второго этажа, и, придя к выводу, что мать, скорее всего, вернулась к работе в школе раньше срока, облегченно выдохнула. Девушка знала, что, если бы Ева Пэппер решила остаться дома, то всенепременно обосновалась бы на твердой, вычурной кушетке в гостиной. А если бы она по каким-либо причинам задержалась наверху, в спальнях, то Таня уже сейчас наблюдала бы за ее мчащейся по ступенькам фигурой.
Девушка, слегка нервничая и тушуясь, небрежно бросила пальто на дубовый комод в прихожей и, достав из кармана пачку Синкортека, еще раз покрутила ее в руках. «Гавендорская фармацевтическая компания» - тихонько зашептала она, и последнее слово будто бы застыло у нее на губах немым содроганием, так и не облачившись в реальный набор звуков. Таня лучше других знала, что ей следует сделать, но где она могла найти столько сил? Где она могла найти столько слов?
Мягко перепрыгивая через ступеньки, словно боясь разбить эту чудесную атмосферу семейной идиллии своими громкими шагами или лихорадочными скачками сердца в груди, Таня достигла второго этажа и оказалась напротив коричнево-бежевой двери, исполненной в деревенском стиле «кантри». За ней скрывалась личная спальня Умберто Пэппера, в которую посторонним доступ был строго и безоговорочно закрыт. Об этом глава семейства, счастливый и искрометно улыбающийся, предупредил домочадцев еще во время транспортировки вещей, сделав одно единственное исключение, как он пояснил, «на всякий случай». И этим случаем, естественно, был назван пожар. Ни одна другая причина не могла считаться уважительной настолько, чтобы из-за нее нарушать его долгожданное упоение одиночеством.
Умберто Пэппер гордо называл себя человеком науки, живым умом, требующим постоянного развития и совершенствования. Каждый свободный час он посвящал чтению профессиональной литературы, участию в научных конференциях, написанию собственных исследовательских сочинений. И, хотя карьеру врача-фармаколога мужчина уже давно оставил, теперь перед ним стояла не менее ответственная задача – передать знания в области биологии и химии будущему поколению докторов. По крайней мере, именно так он представлял себе значимость своего преподавания в городской школе.
Будучи уже довольно немолодым человеком, Умберто продолжал пользоваться завидным успехом у женского пола. Седина местами пробивалась сквозь жесткий темно-каштановый волос, морщины расползались под бородой, скрывающей за собой большую часть лица, а синева глаз тускнела, постепенно приобретая типичный голубой оттенок. Но этого как будто никто не замечал. Ему было пятьдесят три года от роду, и его заманчивый, хитрый взгляд пленял каждого, кто осмеливался задержать на нем свое внимание дольше обычного. Умберто был по-настоящему красив собой и вдобавок отлично это знал. Однако это знание уже не приносило ему радости. Радость ему приносило лишь наблюдать за тем, как его единственная дочь с каждым годом все больше походит на него самого.