Падре Джиэнпэоло настаивал, что меня необходимо определить на воспитание в закрытую школу при монастыре.
Миссис Аластер полностью его поддержала, она утверждала, что училась в такой до самого замужества, и именно это заложило основы ее нравственности и христианской морали. Казалось бы, вопрос решен, но тут уже воспротивился молчавший до поры мистер Аластер:
— Мне нужно, чтобы из нее выросла не тихая церковная мышь, а хорошая жена и хозяйка плантации, — грубовато отрезал он. — Если неприлично оставить Мэри в нашем доме, значит, до замужества она будет находиться в пансионе для девочек.
Неизвестно, как на его заявление отреагировала миссис Аластер, которую наверняка возмутило сравнение с мышами воспитанниц монастырской школы, а значит, и ее тоже, но возражать в этот раз никто не стал, так и решилась моя участь.
Глава 05.
Закрытый частный пансион в Мемфисе располагался в высоком белом здании с колоннами, окруженном большим красивым садом. Являясь одним из дорогих женских учебных заведений Юга, он содержал под своей крышей школу и колледж, где с шестилетнего возраста проходили достойное обучение дочери плантаторов и промышленников ближайших штатов.
Конечно, такого же полноценного образования, как мужские колледжи, он не давал. Но в то время этого и не требовалось. Из математики девочек учили лишь арифметике, а такие предметы, как физика и химия, давались в элементарном объеме в курсе естествознания. Зато большое внимание уделялось религиозному воспитанию, изучению иностранных языков, классической литературе, музыке и танцам, рисованию. Различные рукоделия, а позже кулинария и домоводство были ежедневными на протяжении всего курса обучения. Девочкам постарше преподавались история и география, а также основы сельскохозяйственных знаний, бухгалтерии и медицины.
Как и желал мистер Аластер, пансион готовил в первую очередь образцовых жен плантаторов и предпринимателей. Красной нитью через весь курс обучения проходила мысль о том, что настоящая хозяйка, независимо от финансового достатка, должна уметь выполнить любую работу, которую будут делать слуги: вымыть полы и приготовить обед, проверить счета и даже подоить корову.
Едва ли многим из пансионерок пришлось бы в будущем заниматься подобным. Но для того, чтобы правильно руководить прислугой, госпожа должна уметь все делать сама. И самое главное, что обязана была постичь каждая воспитанница, заключалась в осознании роли женщины, как хранительницы домашнего очага, преданной супруги и матери, а также умении правильно держать себя в обществе и вести светскую беседу.
Там же я вскоре поняла, что никаких особых музыкальных талантов у меня, оказывается, нет. Многие девочки в пансионе играли на музыкальных инструментах и пели гораздо лучше меня, и даже пытались сами сочинять музыку. Тем не менее, в память об отце я всегда уделяла этим занятиям особое внимание.
В первое время в новой обстановке мне приходилось очень трудно. Мисс Элизабет немного научила меня вышивать, вязать крючком и пришивать пуговицы, но, пожалуй, из рукоделий я больше ничего не умела. Оказавшись новенькой, я чувствовала себя белой вороной, и мне с первых дней срочно пришлось учиться самой застилать постель, штопать чулки, чистить платье, с помощью подруг плести косы и гладко убирать волосы, а также шнуровать корсет.
К опрятности и внешнему виду девочек предъявлялись самые строгие требования. Домашний уют сменился на довольно суровые, почти спартанские условия. К счастью, хотя бы физические наказания здесь не практиковались.
С родными воспитанницы могли видеться лишь в особых случаях, непродолжительное время и только в присутствии классных дам. Единственным исключением был ежегодный рождественский бал, на который приглашались близкие родственники. И, конечно же, больше всего пансионерки боялись, что за какие-либо проступки их могут лишить поездок домой, которые дозволялись лишь дважды в год — на неделю рождественских праздников и на две недели летом. Я же, независимо от наличия у воспитательниц и педагогов ко мне претензии, всегда оказывалась на положении наказанной. Няню ко мне не допускали, и мне приходилось все каникулы проводить в пансионе.
Падре Джиэнпэоло ежегодно приезжал незадолго до Рождества лишь для того, чтобы благословить меня и оставить в подарок какую-нибудь духовную книгу. Не могу сказать, что и опекун совсем обо мне забыл. Также раз в год, в день моего рождения, он регулярно приезжал в Мемфис, чтобы внести плату за обучение, выслушать от классной дамы о моих успехах и неуспехах в учебе, а также вручить мне подарок. Всегда это было одно и то же — новое бальное платье, перчатки, веер и туфельки, а также небольшая сумма, которую я могла тратить, попросив кастеляншу купить мне в галантерейной лавке шпильки, ленты или еще какие-нибудь нужные мелочи.
Впрочем, нарядиться я могла лишь один раз — на Рождество. Все остальное время пансионерки были обязаны ходить исключительно в форменных платьях, обуви и даже белье, причем строем и практически никогда — по отдельности. Мы все делали вместе: с утра умывались, одевались и приводили себя в порядок, вставали на молитву, ели, спали. Зато у меня наконец-то появились подруги, и со временем домашняя жизнь стала забываться.
Большие спальни рассчитывались на целую группу — два десятка пансионерок. И только когда по вечерам за дверью стихали шаги воспитательницы, мы оставались предоставленными сами себе. Закутавшись в одеяла и собравшись в кружок, мы тихонько болтали, вспоминали или сочиняли разные истории, рассказывали друг другу о своих родных, делились мечтами.
Мы очень сдружились с девочками, по сути, стали одной большой семьей, а к своей лучшей подруге Энни, зеленоглазой, огненно-рыжей, бойкой и живой, я относилась почти как к сестре. Со временем жизнь до пансиона начинала казаться чем-то далеким, почти не настоящим. Первые пару лет я еще часто вспоминала Марко, надеялась, что он хотя бы напишет мне, а в самых смелых мечтах представляла, как кузен однажды приедет и заберет меня отсюда навсегда. Но время шло, а в моем положении ничего не менялось. Я взрослела, и собственные детские мечты начинали казаться наивной глупостью.
Особенно грустно становилось, когда почти все разъезжались по домам на каникулы или рождественские праздники, и оставались только я и еще несколько разновозрастных девочек-сирот. Хотя с нами всегда находились воспитательницы, постоянно проживающие при пансионе, это воспринималось как время относительной свободы.
Несмотря на то, что подъем в шесть утра никто не отменял даже на каникулах, обязательных уроков не было.
Моей задачей в эти дни становилось как можно меньше попадаться взрослым на глаза. Тогда я могла выйти во двор, спрятаться в укромном уголке сада, чтобы побыть хоть немного в одиночестве, рисовать в своем альбоме, читать или просто тихонько грустить, вспоминая отца, дядю и братьев и молясь за них.
Только однажды, почти через четыре года после нашей разлуки, во время летних каникул в Мемфис приехала Нэнси. Конечно, ей бы никто не разрешил встречу со мной, но она так хотела увидеться, что сумела договориться с чернокожим садовником, и тот передал мне, что няня поджидает за оградой на заднем дворе.
Обнявшись через прутья решетки, мы вспоминали прошлое и делились новостями, няня даже всплакнула, с умилением восклицая, какой взрослой и хорошенькой я становлюсь. К сожалению, со слов Нэнси мои кузены больше не давали о себе знать, и я постепенно смирилась с мыслью, что они просто забыли обо мне, возможно, женились, обзавелись семьями и хозяйством в каком-нибудь из многочисленных североамериканских штатов. Оставалось лишь желать им счастья и благополучия.
В нашем пансионе девочки имели право находиться до совершеннолетия, к этому приурочивалось и окончание колледжа, хотя, большинство уходило раньше двадцати одного года. Если родители выдавали их замуж, то счастливицы покидали стены учебного заведения навсегда. Каждая из нас, конечно же, очень хотела оказаться на их месте, грезила о своем принце, и я не была исключением. Да и о чем еще могли думать юные девицы, ведь в то время для девушек из приличных семей не было других возможностей проявить себя, кроме как в роли жены и матери, хозяйки дома. Именно к этой роли нас упорно готовили наши наставницы.