Конечно, мне никто не сказал, что именно обнаружил истопник, но история это настолько всех шокировала, что поневоле я то и дело ловила обрывки разговоров взрослых, из которых складывалась ужасающая картина преступления. Обе девушки перед смертью лишились невинности, на шее у каждой следы укусов, прочные корсеты разодраны, что невозможно сделать руками обычному человеку, грудные клетки проломлены, как предположил шериф, чем-то тяжелым, хотя орудие преступления найдено не было. Сердца у несчастных были вырваны, а в зияющих ранах лежали плотные куски картона, наподобие визиток.
Одну такую карточку шериф мне показал, когда опрашивал возможных свидетелей, и поинтересовался, не видела ли я у кого-то подобных. На размокшей картонке темно-бордового цвета вытиснена фраза золотыми буквами: «Iter habeam in voluntate Dei». Подобных визиток я прежде не встречала, а вот сама фраза на латыни была мне более чем знакома.
«По воле Бога», — эта фраза постоянно звучала в церкви, неоднократно слышала я ее и от падре Джиэнпэоло. Но какой преступник посмел бы так кощунствовать? Если только сам дьявол? Но едва ли повелитель преисподней стал бы оставлять свои визитки.
Но самое ужасное, по словам очевидцев, это ангельские улыбки на лицах убитых, словно они уснули и видели хороший сон. И совершенно непонятно, почему никто не услышал ни крика, ни стона в ночной тишине.
Несколько дней в пансионе царил страх на грани паники. Это был беспрецедентный случай, трагедия, с какой еще не сталкивались стены заведения за всю историю его существования. Наверное, каждого встретившегося с подобным в первую очередь одолевали гнетущие вопросы о нечеловеческой жестокости и бессмысленной ее демонстрации. Какие демоны могли овладеть разумным существом, чтобы превратить его в страшную убийцу?
Ответов на этот вопрос никто дать так и не смог, следствие зашло в тупик, а в сердцах людей, в том числе и моем, надолго поселился страх. А ведь и я могла оказаться на месте одной из тех несчастных девушек, не поспеши я уединиться в своей комнате.
Чтобы избежать повторения случившегося, меня с тремя младшими девочками поселили на время каникул в одну спальню, где с нами всю ночь оставалась воспитательница, а на воротах вместе со сторожем, а также в холле пансиона круглосуточно дежурили полицейские. Теперь мне и мечтать не приходилось о том, чтобы уединиться в саду хоть ненадолго, воспитательницы не оставляли нас ни на секунду. Да я и сама, пожалуй, не рискнула бы выйти одна за дверь.
Тем не менее, после каникул постепенно все вернулось в прежнее русло, разве что присмотр за нами еще более усилился, и мы сами стали осторожнее. В конце концов, все сошлись во мнении, что подобное зверство мог совершить лишь умалишенный маньяк или язычник, потому что ни один богобоязненный человек в здравом уме не способен на столь страшное преступление.
Глава 07.
Прошло еще четыре года моего пребывания в пансионе. Ужасная трагедия забывалась, постепенно обрастая вымышленными подробностями и превращаясь в страшилку для новеньких.
Я терпеливо дожидалась, когда Марко сочтет меня достаточно взрослой, чтобы приехать за мной и исполнить свое обещание. Девушки имели возможность покинуть пансион, достигнув возраста замужества, но для этого, естественно, требовалось согласие родителей или опекунов. Мне еще в позапрошлом году исполнилось шестнадцать, но, возможно, мистер Аластер отказал моему кузену. Или Марко считает меня еще недостаточно взрослой? А, может быть, он хочет, чтобы я сначала закончила колледж? Или он опять находится где-то в отъезде по своим мужским делам? По крайней мере, опекун, приезжая поздравить меня с днем рождения, ничего мне о нем не говорил, а я, естественно, не имела права спрашивать.
Но ни разу у меня и сомнения не мелькнуло, что кузен не выполнит своих слов. Значит, я просто должна ждать столько сколько нужно, хотя бы до самого окончания пансиона.
Среди прочих знаний, которыми мы овладевали по программе женского колледжа, много внимания уделялось подготовке по курсу сестер милосердия, а уход за больными являлся его важной частью. Поэтому, когда в нашем лазарете появлялись заболевшие, старшие воспитанницы непременно привлекались как к исполнению обязанностей сиделок, так и, под руководством доктора или его помощницы, к выполнению различных медицинских процедур.
Старенький лекарь, обучавший нас премудростям своей профессии, работавший при пансионе, не отличался особым рвением и не мучил воспитанниц разными новомодными лекарствами. Почувствовав даже небольшое недомогание, девочки с удовольствием обращались к мистеру Ламберту Годтфри. Он никогда не отказывал нам в возможности законным образом увильнуть от скучных занятий, денек-другой провести в лазарете, где не нужно было просыпаться рано утром по звуку колокольчика. Худощавый подслеповатый старичок с аккуратно подстриженной бородкой, насквозь пропахший лекарствами, был с нами неизменно добр и никогда не разоблачал даже откровенных симулянток.
Пощупав пульс, деликатно прослушав легкие через сорочку с помощью деревянной слуховой трубки—стетоскопа и заглянув сквозь пенсне в горло, покачав седой головой, он обычно назначал очередным «страдалицам» постельный режим, усиленное питание, а в качестве лечения солодковую микстуру от кашля и лакричные пастилки. Также, по указанию доктора Ламберта, его помощница или старшие воспитанницы делали больным компрессы, уксусные обтирания, для укрепления организма давали по ложке вино Мариани с листьями коки, а при сильной лихорадке — порошок из коры хинного дерева.
Но иногда, к сожалению, случались проблемы и посерьезнее. И когда познаний мистера Годтфри оказывалось недостаточно, то собирался медицинский консилиум. Из городского госпиталя вызывались другие врачи в помощь нашему. Тогда в ход шли уже не только мятные капли, но и инъекции, которые с помощью большого страшного шприца также делала нам помощница доктора.
Таких тяжелых больных, требующих особого ухода, обычно помещали отдельно, в маленькие комнаты лазарета, где стояло лишь по одной кровати с тумбочкой да стул для сиделки. Так и в этот раз, когда одна из воспитанниц, вернувшись после рождественских каникул в пансион, тяжело заболела дифтерией, а следом за ней и еще двое, для их лечения привлекли дополнительные силы.
Как ни старались оградить пансион от распространения инфекции, вскоре и я оказалась на больничной койке с дифтерийным крупом. Несмотря на получаемое лечение, внезапно умерла самая первая заболевшая девушка.
Руководство пансиона переполошилось и сообщило о болезни родственникам воспитанниц. Но я об этом ничего не знала, потому что уже лежала с сильной лихорадкой, с трудом дыша через забитое пленками горло.
Время болезни я почти не помню. С трудом мне удавалось разобрать голоса врачей, негромко обсуждающих варианты лечения и вероятность того, что я не выживу. Но это меня почему-то совсем не пугало, да и вообще почти не вызывало эмоций, возможно, мне все это чудилось.
Потом я, кажется, узнала раздраженный голос моего опекуна, отчитывающего нашего мистера Годтфри. Позже мистер Аластер обсуждал с падре Джиэнпэоло возможность моего венчания в таком состоянии и настаивал на своем праве как опекуна выдать меня замуж и дать за меня согласие на брак. А когда священник категорически отказал, опекун злился и рассуждал о наследстве.
«Венчание? — всплыло в моем воспаленном жаром мозгу. — Значит, Марко все-таки решил посвататься. Значит, он где-то рядом!»
Как ни странно, эта мысль вызвала во мне куда больше эмоций, чем известие о возможной смерти. Мне вдруг очень сильно захотелось поправиться, не могла же я умереть теперь, когда счастье так близко.
А потом сквозь шум и звон в ушах я услышала новый голос, очень знакомый, и в этот раз измученный мозг выдал мне подсказку незамедлительно, да так что ни малейшего сомнения не возникло. Этот голос я ни с кем не спутаю! «Конечно же, это Марко», — уверила я себя, внутренне ликуя и ужасаясь одновременно, понимая, что принц застал меня далеко не в лучшем виде.