Просто вдруг пришло осознание: раздирающая уши сирена – моих рук (глотки? пасти? рта?) дело! Это я завываю, как потерпевшая, потерявшая последнюю надежду. Опешив от такого открытия, я неожиданно заткнулась, для надежности зажав рот ладонями. И в полной оторопи глядя на Егора, пыталась понять: чему он так радуется?
Мерзавец, глядя мне в глаза, неторопливо оторвал руки от подлокотников кресла, в котором восседал в процессе моих ультразвуковых завываний, и небрежно изобразил аплодисменты. Громкие хлопки в неожиданной тишине заставили вздрогнуть. Я отняла руки от лица и прохрипела:
– Что это было? – голос мой напоминал скрип несмазанных петель, которые забыли само слово «масло».
Откашлявшись, зло потребовала воды. В этот раз пила медленными глоточками, поверх края стакана наблюдая за своим бывшим. Егор поднялся, отошел к камину, неторопливо взял палку (черт его знает, как она называется), пошерудил ею в огне, помогая пламени глубже вгрызаться в поленья. «А ведь хорош, зараза! Здесь даже красивее, чем на земле», – невольно проскользнула оценивающая мыслишка.
Все тот же высокий рост, все те же темные волосы. Но здесь они небрежно собраны в шикарный длинный хвост, спускающийся до талии. Густые и блестящие в отблесках багрового пламени камина пряди завораживали игрой светотеней. Казалось, будто волосы стекают вдоль мужской спины, напоминая передвижения неизвестного мне чрезвычайно гибкого животного. Вот никогда не любила настолько длинные волосы у мужчин (рокеры из любимой «Арии» – это святое!), а тут, поди ж ты, прям залюбовалась…
И эта прядка! Невообразимо непокорная прядка над высоким лбом!
«Идиотка! – мысленно одернула себя. – Давай еще влюбись по второму кругу. То-то он обрадуется, и уговаривать тогда не придется, сама ему все отдашь, во всем поможешь и будешь после сидеть возле ног придурошной собачкой, в ожидании хозяйской ласки!»
Память так услужливо и живенько нарисовала мне всю историю наших недо-отношений, моего обожания и его пренебрежения и снисходительности. Волна пережитых когда-то унижений горячей кровью хлынула из самого нутра солнечного сплетения и лентами ярости понеслась по венам. Обжигающая лава стыда и обиды за ту молоденькую, впервые полюбившую девочку, прокатилась памятью по жилам, вызывая горячечный румянец на щеках.
Я снова вздрогнула, скрипнула зубами от злости и пролила воду. «Ни-за-что! – рыкнула сама себе. – Не дождетесь», – как утверждал герой моего любимого анекдота про заболевшего еврея.
– Алло, я вопрос задала, – прошипела спине у камина. – Или ты глухотой маяться стал на старости лет? – и удовлетворено наблюдала, как, раздраженно дернув плечом, Егор стремительно обернулся ко мне.
– Я и забыл, какой ты бываешь… заразой, – недовольно произнес вместо ответа.
– То ли еще будет, если не объяснишь все по-человечески и не выпустишь меня из своего идиотского иллюзорного мешка, – хмыкнула я, спуская ноги на пол.
Каменные плиты охладили разгоряченные ступни, и прохлада стремительной змейкой заскользила вверх по ногам, по телу, в сердцевину утихающего вулкана немотивированной ярости.
– Что за ультразвук и чем ты опять меня напоил? Точней, за каким чертом ты продолжаешь насильно поить меня этой дрянью демоновой?
– Ну, добровольно ты ее пить не будешь, не так ли? – протянул Егор обманчиво-ласковым тоном.
– Не старайся, не действует, – фыркнула я. – Девочек своих бесчисленных совращай голосом. Со мной уже не прокатит.
Ни страха, ни почтения, ни уважения в моем голосе не присутствовало.
– Ты вообще не боишься меня? – прищурившись, поинтересовался местечковый «Наполеон».
– Трудно бояться мужика, которого видела без штанов, – пожала я плечами, оглядываясь в поисках исчезнувшей куда-то одежды. – Кстати, где мои брюки?
Проигнорировав в очередной раз мой вопрос, продолжая разглядывать меня, как неведомую диковину, Егор кивнул головой в сторону откуда-то взявшейся ширмы.
– Платье там.
– Мне не нужно, платье, штаны верни, – набычилась я.