Между тем первая пара "фоккеров" развернулась и снова пошла в атаку. Синявский сжал ручку управления. Припал к прицелу. На водянистые волоски перекрестия наплывала голова "фоккера". Она ширилась, на глазах вырастала. Кажется, можно стрелять. Нет, нет! Ближе, еще ближе!
Синявский слился с машиной, почувствовал теплое дыхание мотора. Палец лег на гашетку, и когда он нажал на нее, то увидел, что "фоккер" вырвался из-под удара: малиновые шары пушечных трасс прошли вдоль его живота песчаного цвета.
- Слабаки! - крикнул Синявский и не узнал своего голоса. Был он какой-то хриплый. Во рту совсем пересохло. Язык еле поворачивался.- Своло... - голос его оборвался. Синявский увидел, что другая пара опять пошла в атаку.
Нажал левой ногой на педаль и, положив самолет на крыло, вывернулся из-под атаки, понесся вниз. Теперь правей было широкое, белое, как пена, облако. Он направил машину носом в него. Оглянулся, но ведомого не заметил.
- Жук, не отставать!
В кабине стало серо, как в землянке под вечер. Самолет вошел в облако. Синявский тешил себя мыслью, что в слепом полете они пройдут немалое расстояние и, возможно, оторвутся от "фоккеров".
Казалось, время остановилось. Синявский не представлял, как долго он летел в облаке. Когда заходил в него, не посмотрел на стрелки, которые теперь светились фосфорным светом. Не до того было!
И вот он выскочил из облака. В тот же момент почувствовал удар по фюзеляжу. Тенями над ним проскочили "фоккеры". Быстро дернул ручку управления - не перебиты ли тяги. Нет, все в порядке. Машина слушалась.
Тогда он сделал такой вираж, что за плечами что-то заскрипело. На перекрестие прицела наплыл силуэт "фоккера", и Синявский, стиснув зубы, дал залп. "Фоккер" задымил.
Синявский оглянулся и от неожиданности похолодел. Капитана Жука с ним не было. Оторвался в облаке? Выскочил на другую сторону от него? А может, уже сбили?
- Орел три... где ты? - крикнул он. Ответа не было.
А немцы будто и не заметили, что потеряли один самолет. Теперь они втроем наседали на Синявского. Один из них неожиданно попал в перекрестие прицела. Синявский с яростью нажал на гашетку. Ногами почувствовал, как от выстрелов задрожала машина. "Фоккер" перевернулся и пошел вниз, разматывая за собой ленту черного дыма.
Оглядываясь, Синявский изо всей силы тянул ручку управления. Хоть бы немного уменьшить радиус! Но нет, это уже предел. Из машины ничего больше не выжмешь. А "фоккер" наседает. Синявский крутанул полубочку, чтобы выскочить под пушечную трассу, так как понял, что "фоккер" вот-вот откроет огонь. И в тот же миг почувствовал удар по плоскости, такой сильный, что чуть не выпустил ручку управления. Инстинктивно, как бы уклоняясь от следующего удара, согнул голову и весь сжался.
Языки пламени яростно коробили обшивку плоскости, подбирались уже к мотору. Синявский лихорадочно оглядывался. Снял ногу с педали, подтянул ее под себя, точно в этом был выход из положения. В кабину повалил дым. Из левого нижнего угла.
Все! Видимо, ему уже не спастись!
Щелкнул замком привязных ремней, свалил самолет набок и, открыв фонарь, чуть не задохнулся. Пламя шибануло в лицо, ослепило. Собрав последние силы, Синявский оттолкнул ногами от себя самолет. Перевернулся раз, другой.
Развел в воздухе руки и, кажется, перестал вертеться. Подождал несколько секунд, потом нащупал кольцо парашюта, вытянул его на весь размах руки. По плечам сильно ударили стропы. Синявского подбросило. Втягивая голову, он все еще ждал удара своей же машины. Совсем близко услыхал три сухие пушечные очереди.
...Через час Степанов вышел из КП и, направляясь в эскадрильскую землянку, увидел в конце стоянок капитана Жука.
- Яша! - крикнул по-дружески.- Одну минутку!
Капитан Жук замедлил шаги, однако не остановился.
Только когда Степанов догнал его, набычился, уставился на командира звена немигающим взглядом.
- С-старший лейтенант, что за фамильярность? Вы, наверное, забыли, что в военно-воздушных силах существует субординация?
Степанов действительно обратился к Жуку не по-уставному. Так он обращался и к другим летчикам, старшим по званию, но они никогда не обижались. Вообще летчики во время боевой работы не очень козыряли. И виноваты были не они сами.
Какой же тут устав, когда командир эскадрильи дает указание младшему летчику, вернувшемуся из полета по кругу, и старший стоит, а младший сидит, да еще привязан ремнями к сиденью? Обычно рядовой летчик, будучи ведомым командира звена или командира эскадрильи, сидел на стоянке со своим ведущим, просто, по-товарищески болтал о том о сем, ожидая вылета. Однако такая вольность была до того времени, пока летчик не садился в машину. В кабине, в воздухе, обыкновенные слова старшего, даже совет, становились приказом, и летчик беспрекословно его выполнял.