— Пустился я в путь не по их наказу — Ворон, названый отец мой, о том просил, — сознался Тополь. — Но богам нет нужды приказывать дважды. Я сделал то, что им было угодно, и должен умереть, потому что больше не нужен. Одно хорошо, — он снова запрокинул голову, озирая небо, — рассвет еще увижу!
Далеко на востоке край окоема уже серел. До самых коротких ночей было еще больше месяца, но ночи уже укоротились, а они и так незаметно для себя проболтали довольно долго. Эхо донесло отзвук первого петушиного крика, зовущего новый день.
Зарница обернулась на неподвижный темный лик Перуна. Когда-то она тоже сделала то, что было угодно богам, и те отблагодарили ее на свой лад — позволили служить им и приносить жертвы. В этом они тоже были близки с Тополем.
— Ты еще увидишь и закат, — молвила она и встала. — Ты говорил про свой Меч Локи… Каков он был на вид?
— В простых ножнах, — все еще думая о своем, ответил Тополь. — На черене змеи, на теле руны, каких ты, верно, не прочтешь… Его забрал себе князь, когда меня связали. Он ничего не ведает о том, для чего Светлые берегли этот меч, и считает, что он назначен для него.
— Погодь меня здесь! — словно пленник мог уйти, попросила Зарница и скрылась в темноте.
Легкий шорох ее шагов поглотила ночь, и тогда только Тополь почувствовал страх. Он сам подробно поведал этой словенской жрице все о Мече Локи, который для него был ценнее чести. При мысли о нем отступал страх близкой смерти. Сам того не подозревая, Тополь продолжал ревностно служить богам, тревожась за судьбу доверенного ему оружия. Что с ним будет, когда его не станет? Где потом, в час Рагнарёка, искать его богам?
…Зарница возникла из темноты бесшумно, как призрак, и Тополь почувствовал радость, когда увидел у нее в руках свой меч. Этих змей он признал бы из тысячи похожих! Он рванулся привстать, но Зарница положила ему руку на плечо:
— У нас мало времени.
Вынув из ножен на поясе нож, она быстро перехватила на его запястьях ремень и подхватила за локоть, помогая встать. Поднявшись, Тополь оперся на ее плечо, медленно разминая тело. Пережидая короткий приступ слабости, он остановился, но Зарница дернула его за руку:
— Скорее!
Уже догадываясь, что она задумала, но еще не веря своему счастью, Тополь послушно направился за нею.
Само капище, где шумел молодой листвой дуб, стояло изваяние Перуна и горели костры кругом алтаря, было обнесено тыном. Кроме ворот, в нем был тайный ход, устроенный в давние времена по старой памяти. Как жрица, Зарница была обязана знать о нем, и сейчас она этим ходом, под землей, вывела Тополя на волю.
Стреноженные кони княжеской дружины бродили вокруг, подбираясь к самому капищу. На условный посвист лесовиков тихим фырканьем отозвался один жеребец — тот самый, с которого днем сбили Тополя. Приученный конь сам подошел на голос. Зарница набросила на его подставленную спину прихваченное седло и кожаный мешок с дорожным припасом, и втроем беглецы скрылись в темноте.
Роща раскинулась в полуверсте от капища. Мимо нее бежала к дальним огнищам дорога. Опасаясь слишком бдительных сторожей, беглецы не свернули на нее, а углубились в лес.
Остановились, только когда путь им преградил неглубокий, но густо заросший овраг. К тому времени Тополь уже вполне чувствовал свое тело и принялся седлать и взнуздывать коня. Тот, понимая, что до спасения еще далеко, сам подставлял бока и разевал рот для удил.
Бессильно прислонившись спиной к дереву, Зарница смотрела, как спасенный ею чужанин Тополь собирается для дальней дороги. Ей хотелось закричать, упасть на колени и отчаянно молить, чтобы взял с собою, но тот молчал, словно забыв о ее существовании. Не выдержав, девушка шагнула к нему и припала к его широкой спине, обхватив руками.
Тополь остановился. Накрыл ладонями ее пальцы, сжал. Зарница всхлипнула, кусая губы. Он медленно развернулся, придерживая ее за плечи. Молодой месяц лучом раздвинул ветки деревьев, освещая дно оврага, и в его серебристом свете девушка разглядела огонь в глазах чужанина.
— Заря, — прошептал он, беря в ладони ее лицо. — Зарница, жрица богов…
Губы его легли на ее губы, и мир закружился перед глазами Зарницы, проваливаясь в душный сладкий туман. Оглушенная, раздавленная, она бессильно застонала, откинувшись на его руках, когда, прервав поцелуй, Тополь склонился к ее груди. Мир потерял равновесие. Склон оврага вдруг стал неимоверно крут и скользок, и, сжав друг друга в объятиях, они вместе скатились вниз. В этом овраге он и взял ее — как дикий зверь, как голодный, дорвавшийся до пищи и не ведающий, скоро ли придется снова обедать…