От каравана из двадцати четырех шнек отделилось три — две бодричских и одна словенская. По посадке, оснастке и числу весел всяк, кто хоть раз бывал на море, мог сказать — словенские были торговые, на коих можно было и коней возить, и семью боярскую с добром и домочадцами перевезти, а бодричские — военными. Но остроглазы различали среди бодричей таких же округлых, низко посаженных торговцев, которые держались в кольце боевых шнек.
Лодьи пристали к берегу — словенская первой, за нею — бодричские. Гребцы споро закинули канаты, перепрыгнули на причалы, подтянули борта судов, перебросили бревенчатые сходни. Кто побойчее, перебегали на берег по веслам.
Со словенской лодьи сошли почти все, с бодричских едва половина. Наблюдавший за высадкой с жадной осторожностью Будимир невольно ахнул, признав среди словен Гостомыслова боярина Доброгаста и его людей. Боярин сошелся с одним из бодричей — среднего роста коренастым витязем в броне и при оружии. Тот надвигал на глаза шлем с прикрывавшей очи личиной так, что виднелись лишь щеки и губы в обрамлении светловатой чуть курчавой недлинной бороды. Бодрич был еще молод — ровесник Будимиру. Подле него все время держалось двое воинов — не то родичи, не то телохранители. Возле этой тройки на древке взвился в небо стяг с вышитым на нем знаком — атакующим добычу соколом, издали напоминающим вилы-трезубец.
Стоявший за спиной Будимира Твердята вгляделся пристальнее и прогудел на ухо князю:
— Рароги.
— Кто? — встрепенулся Будимир, не сводя глаз с приближающихся к нему чужаков.
— Бодричи-рароги, — объяснил Твердята. — От Сокола-рарога они род свой считают. Помнится, при князе-старейшине Гостомысле бывали они у нас, да и потом…
Будимир отмахнулся от боярина — едва прозвучало имя Гостомысла, он сразу все понял. «А что, если…» — мелькнуло в голове и погасло — бодричи и боярин Доброгаст подошли вплотную.
Не дожидаясь княжьего приказа, дружина разом ощетинилась копьями и мечами. Поудобнее взялись щиты, собрали готовых к скачке коней. Бодричский князь остановился, как налетел на стену, и обернулся на Доброгаста, молвил ему что-то — по-словенски, хоть и невнятно.
Боярин шагнул вперед, поднимая руку.
— Здрав буди, Будимир Касатич, князь ладожский, — негромко, но сильно молвил он. — Прими поклон и привет!
— Кто вы такие, гости непрошеные, и почто явились в град мой? — словно не признал боярина, выдавил Будимир.
— Прости, что незвано прибыли, — продолжал боярин, — но явились мы не ворогами. То князь Стардградский Рюрик Годославич с родовичами. Князь-старейшина Гостомысл Буривоевич, по родству своему, призвал его на Русь…
Рюрик, не снимая шелома, из-под личины разглядывал Будимира, и ладожскому князю очень не нравился его оценивающий взгляд.
— Почто зван был? — перебил боярина князь.
Доброгаст запнулся. Гостомысл очень ясно дал ему понять, почему призывает внука на землю предков его матери, и посол не скрывал от молодого бодричского князя ничего про Будимира Касатича. Рюрик понял намерения своего деда, но более никто не должен был знать об этом до поры. А что поведать такого, чтобы этот кривичский выскочка не догадался раньше времени?
Рюрик нашелся первым.
— Призван был я принять наследие, доставшееся мне от предков, — молвил он по-словенски с легким западным выговором. — Новогородский князь-старейшина Гостомысл Буривоевич мне дед и призывал меня по-родственному…
Будимир сам не заметил, как руки сжались в кулаки. Старейшина Гостомысл его дед! Так вот оно что… Князь еле заставил себя сдержаться.
— Князь-старейшина новогородский Гостомысл Буривоевич помер в начале лета, — ответил он. — И ничего о преемнике своем никому не поведал. Град его, Новым прозываемый, ныне руку Белозерска принял и князя оттуда взял… Опоздал ты, князь. Нет тебе здесь ни родни, ни земли! И в Ладоге я тебя принять не могу. Здесь я князь!
Дружина за его спиной надвинулась, вставая стенкой, как на волховском льду на весенней потехе — разве что вместо кулаков и дубин мечи да копья. Но Рюрик не отступил — его спутники также сомкнули ряды у него за спиной, а он воскликнул в гневе и запальчивости:
— Я землей этой был зван! И земля меня может принять или отвергнуть, а вовсе не ты!
— Тебя звал Гостомысл, а не земля! — отрезал Будимир. — Он умер, а потому — убирайся откуда пришел, а иначе я велю тебя невской водицей остудить! Ворочайся на свою лодью и ступай отсюда!