Парнишка сообразил это быстро. Махнув рукой, он опрометью бросился бежать, но запнулся обо что-то в глубоком снегу и растянулся во весь рост.
Стая грянула дружным хохотом. Всемил приостановился и, наклонившись, поймал его за шею, прижимая к снегу.
— Попался, Волчонок, — прошипел он, занося другую руку, чтобы примерно отлупить мальчишку.
Но Волчонок не желал покорно лежать животом на сугробе. Не пытаясь подняться, он перевернулся на спину с быстротой змеи, сжимаясь в комок, неуловимым движением сунул руку в сапог, и не успел Всемил размахнуться для удара, выбросил вперед и вверх правую руку…
Стая ахнула в голос. Всемил застыл с поднятой рукой, разинув рот и выпучив глаза, потом медленно поднес вторую ладонь к животу, качнулся и, как подкошенный, рухнул на колени, заваливаясь на бок.
Вскочив на ноги, Волчонок стоял над поверженным, судорожно сжимая в кулаке нож. На лезвии еще были заметны следы крови.
— Я не хотел, — пролепетал он, не отводя глаз от корчащегося на снегу Всемила. — Он сам! Сам!..
Всякий, кто заглянул бы в этот миг в лицо Тополя, почувствовал бы страх. С окаменевшими скулами, белое, с остановившимися глазами, оно было перекошено от бешенства и ужаса. Всемил был его человеком, воином его стаи, за которую он, вожак, был готов перегрызть глотку любому. Более того — Всемил был мужем его дочери. Перед глазами сквозь туман ярости проступило бледное личико Ланы, прижимавшей к себе недавно родившегося сына. Как он встанет перед нею, как скажет?..
— Взять его, — тихо, одними губами, выдохнул Тополь.
Стая, сомкнув ряды, молча двинулась на Волчонка. Тот отступил, не выпуская ножа из руки и только переводя испуганно мечущиеся глаза с одного сурового холодного лица на другое. Одному против всех ему не выстоять — расправа будет короткой и жестокой.
— Да нате! — вдруг тоненько вскрикнул он, срывая с головы шапку и с маху бросив ее на снег. — Нате, убивайте!.. Все одно не жить…
Кмети остановились, словно напоровшись на стену. Они первыми разглядели то, что так долго высматривал в глазах Волчонка вожак Тополь, — непроходящий страх и отчаянную решимость. Такие глаза бывают только у того, кто видел, как убивают его родных, и самого чудом избежавшего гибели, чтобы потом медленно сгорать заживо от горького осознания невозможности мести. Парнишка действительно хотел умереть.
— Стойте-ка, парни, — нарушил короткое тягостное молчание глухой голос вожака, и лесовики готовно отпрянули в стороны. Тополь шагнул к приросшему к сугробу Волчонку, который смотрел на него с робостью и осторожностью замученного зверька, не ведающего еще, что несет судьба — спасение или новую муку, но уже уставшего верить и разочаровываться.
Тополь сверху вниз глядел на парнишку. Всемила уже подняли и унесли в крепость — еще до заката вожак будет знать, опасна ли рана. А до заката оставалось не так уж много времени — солнце касалось макушек сосен на соседнем холме.
— Охолонь малость, — бросил Тополь парнишке. — Мои псы, ты верно сказал, стоялые, кормленые, да только они волчат не грызут… Поздно уж. Чем тут стоять, пошли с нами.
Он махнул приглашающе, повернулся спиной и ушел в ворота. Ждавшие его у порога свернули за ним. Потом двинулись те, кто только что наступал на Волчонка. Один из них оглянулся и поманил его:
— Чего встал?.. Пошли, тебе говорят!
Парнишка вздрогнул, как от удара. Очнувшись, он осторожно поднял со снега шапку, отряхнул ее о колено и, подхватив свой мешок, крадучись, переступил порог.
На утоптанном до хруста дворе он потерянно остановился, кося глазами по сторонам. Отроки проворно убежали в глубь двора, туда, где углом высилась крытая тесом и землей крыша дружинной избы. Семейные воины расходились вправо и влево, к полуземляным избам, где их ждали жены и дети. Холостые шли к гридням, вплотную примыкавшим к дружинному дому, где сейчас собирали вечернюю трапезу. Через приоткрытые двери постепенно густеющими клубами начал выползать дым — гридницы и многие избы-полуземлянки топились по-черному, сберегая тепло.
Забытый всеми, в том числе и вожаком, пригласившим его войти, Волчонок постоял немного, а потом потихоньку, благо никто не обращал на него внимания, повернул назад. Но еще не донес ноги, делая первый шаг, как за спиной тяжело бухнули, закрываясь, ворота. Отрок бросился было к дозорным, что, закутавшись в долгие, до пят, тулупы, опираясь на копья, стояли у воротин.
— Чего застыл? — весело бросил ему один из дозорных. — Сбежать надумал? Нет уж — попался, так терпи!