— Да ладно тебе, Твердята, мальца пугать, — осадил напарника второй. — И так вон белый от страха… Да ты шапку-то одень — глянь, уши-то уж малиновые!
Волчонок все теребил в руках старую драную шапку, которая была ему явно велика, — видать, кто-то раньше сжалился и отдал ее изгою. Он вскинулся было, но уже решил что-то для себя и только буркнул, прижимая шапку к груди:
— Не боюсь я никого…
Но говорить и тем более спорить с дозорными ему расхотелось, и он отвернулся от ворот, бессильно уронив руки. Он был пойман.
— …Ты все еще тут? Что стоишь как потерянный?.. Пошли, неча зря мерзнуть!
Шедший в дружинную избу Тополь окликнул застывшего посреди пустого двора Волчонка. Тот взвился, словно его вытянули хворостиной, глянул через плечо дикими белыми глазами — и сник. Повесил лохматую нечесаную и немытую голову и послушно поплелся за вожаком.
В дружинной избе уже собрались почти все. Сновали, никак не успокаиваясь, отроки. Стойко и трое его товарищей еле поспевали за остальными, уставляя длинный, добела скобленный стол горшками и ендовами и раскладывая караваи свежего хлеба, испеченного только что. В горшках уже дымилась рассыпчатая каша. Пар поднимался вверх, мешаясь с дымком от сложенного из камней очага, что горкой высился у противоположной от входа стены. Некоторые кмети и молодшие уже собрались здесь и ждали только опоздавших и самого вожака.
Здесь трапезовали те, кто не завел своей семьи, — женатые предпочитали лишний раз проведать жен и детишек. Но случалось нередко, что и они не хотели нарушать братства и возвращались по домам только переночевать. Поэтому в длинной, шагов на тридцать, трапезной за столами не было пустых мест.
Втолкнув упирающегося Волчонка в трапезную, Тополь прошел на свое место во главе стола, подавая пример. Все тотчас же заспешили, рассаживаясь на лавках и беря ложки.
Прежде чем приступить, Тополь привстал с лавки, вынул нож и, прижав круглый хлеб к груди, разрезал его. Отделил краюху, принял у отрока из рук братину с медом и с поклоном плеснул его на огонь в печи, помянув-угостив духов-хранителей. Только после этого, садясь, он кивнул — и тут же, наваливаясь на столы, изголодавшиеся за долгий день кмети набросились на еду. Отроки только успевали подавать. Сами они присядут за общий стол чуть позже, когда вносить станет нечего.
Волчонка никто не поманил к себе, не пригласил сесть рядом, не пододвинул ему миску, не протянул хлеба и резную ложку. Оказавшись с мороза в тепле, показавшемся ему жарким и душным после холода снаружи, он некоторое время потерянно стоял у порога, борясь с желанием потихоньку выскользнуть вон, но тепло и густые запахи сытной еды, от которой он отвык, приковали его к полу. И он стоял, тиская в руках шапку, не решаясь расстаться с нею хоть на миг и глядя в пол, чтобы хозяев не смущали его голодные взгляды. Не хотелось ничего просить у этих людей.
Несколько раз его задели локтями сновавшие отроки. Новички Стойко, Яккун и Юге замешкались, помогая накрыть на стол, и последними оставались на ногах. Пробегая мимо наконец-то к своему месту на дальнем конце стола, Стойко пихнул замершего Волчонка:
— Примерз, что ли? Поди!
Очнувшись наконец, Волчонок запихал шапку за пазуху и крадучись стал пробираться к успевшим накалиться камням очага у дальней стены. Столы стояли ближе к одной из стен, на которой были развешаны щиты и мечи воинов, и он невольно выбрал другой путь, вдоль ряда небольших, затянутых бычьим пузырем и забранных слюдой волоковых окошек. Здесь меньше сновало отроков и можно было быть уверенным, что его не заденут локтем, а значит, меньше будут обращать внимания. А у него еще оставался в мешке изрядный кус хлеба — хватит на вечер и назавтра. А там… Если успеть дотронуться до камней печи, вверяя себя домовому духу-хранителю, то, может, не тронут…
Подобравшись к очагу, он осторожно прикоснулся ладонями к нагретым камням. Огонь, добрый хранитель этого дома, был доволен приношением и не обдал жаром непрошеного гостя. Наоборот, пламя вспыхнуло, поднимаясь выше, чтобы согреть прибегшего к защите и покровительству огня.
Долгожданное, отвычное тепло было неожиданно приятно. Отдавая себя на милость огню-оберегу, Волчонок прижался к камням всем телом, впитывая тепло. Только тот, кто несколько дней проспал в сугробе, сооружая из еловых лап настил, может понять, что такое наконец ощутить настоящее тепло. Вот так простоять бы всю жизнь, не открывая глаз и забыв обо всем на свете…
Не донеся куска до рта, Тополь вполоборота смотрел на заморенного мальчишку, который, зажмурившись, прижался к каменной печке, обнимая ее и словно стараясь слиться с обмазанной глиной кладкой и ища у печи защиты. Розовые отсветы пламени резче очерчивали его острые скулы, делали глубже глаза. Сейчас он не просто казался — и был на деле заморышем, Недоноском. Вожак уже не сердился на парнишку — он только что побывал в землянке, где жила Лана с мужем и новорожденным сыном. Всемилу повезло — его спас толстый меховой полушубок и воинский пояс, а также неопытность и слабость его невольного кровника. Нож Волчонка только пропорол ему кожу на животе, не задев внутренностей. Несколько дней он полежит, потом еще столько же побережется, дождется, пока заживет рана, оставив небольшой шрам, и все забудется.