— Эй, ты, — позвал он негромко, но Волчонок сразу очнулся и торопливо выпрямился, словно боялся, что его накажут за что-то. Но рук от камней печи не отнял, добирая последние остатки тепла. — Иди сюда. — Подвинувшись, Тополь освободил место на лавке и поманил Волчонка. — Нечего зря столбом стоять.
С усилием оторвавшись от печи, парнишка прошел к вожаку, присел на край, одарив Тополя недружелюбным взглядом исподлобья, все еще не верил и не ждал ничего хорошего для себя.
— Есть небось хочешь? — спросил тот.
Волчонок промолчал. Впрочем, на этот вопрос ответа не требовалось — по его худобе и голодным глазам, которые он старательно отводил от накрытого стола, можно было догадаться обо всем. И Тополь обтер свою ложку и подвинул миску с рассыпчатой, сдобренной салом кашей, положил рядом солидный кус хлеба:
— Ешь.
Несколько долгих секунд Волчонок дикими глазами смотрел на все это, а потом торопливо схватил хлеб и ложку и, давясь, спеша, пока не передумали и не отняли, набросился на кашу.
За столом мигом установилась тишина. Кмети и отроки один за другим откладывали ложки, ставили на стол братины с медом и оборачивались на изголодавшегося парнишку. Мало кто из них мог вспомнить, когда ему самому приходилось так истосковаться по пище. Только самые старые воины, лесовики, пришедшие сюда за своим вожаком, знали, что такое долгожданная сытость после многодневного поста.
Волчонок ел жадно, некрасиво, чувствуя обращенные в его сторону взгляды, и давился кашей от смущения. Отвернувшись, чтобы не мешать парнишке, Тополь нашел глазами отроков-новичков. Стойко Медвежонок и два его приятеля-корела сидели на дальнем конце стола, и в их взглядах исподтишка светилось неприкрытое любопытство.
— Стойко, — позвал Тополь, и отрок даже вздрогнул, удивляясь, как воевода запомнил его с первого раза. — Где вы трое устроились?
— Там. — Стойко мотнул светлой головой. — Со всеми, в дружинной…
— Возьмете с собой и его. — Вожак указал им на уписывающего кашу Волчонка. — Найдите ему место. Пусть с вами поживет пока…
Услышав его слова, Волчонок поперхнулся и закашлялся. Тополь спокойно стукнул его ладонью по тощей спине, стараясь не выбить из хрупкого тела дух, пододвинул ближе братину с пивом, но потом подумал и крикнул на дальний конец стола:
— Молока в поварне спросите!
За столами прокатился сдержанный смешок, но молоко сыскалось на удивление быстро — словно снаружи кто-то подслушивал и тут же ринулся исполнять приказ. Когда перед ним поставили корчагу, Волчонок покраснел до корней волос, понимая — его считают слишком малым, чтобы он мог пить что-нибудь другое.
— Я, — севшим голосом попробовал возразить он, — не младенец…
— Пей, — сухо приказал Тополь, отводя глаза.
Сидевший подле наполовину седой лесовик толкнул мальчишку локтем:
— Когда вожак приказывает, нельзя раздумывать!
Давясь и стараясь не глядеть по сторонам, Волчонок под пристальными взглядами всей гридницы осушил корчагу и, поставив ее на стол, облизнул белые молочные усы. Глаза его повеселели, но все равно он дернулся отскочить, когда Тополь рядом с ним встал.
Остальные тоже потянулись, поднимаясь и расходясь прочь. Задержались только отроки, убиравшие со столов. На сидевшего Волчонка они не обращали внимания, и он, помедлив, осторожно поднялся и крадучись направился вон.
— Погодь малость, — остановил его голос одного из отроков, и он понял, что улизнуть потихоньку не удастся. — Нам вожак что сказал?.. С нами пойдешь!
Глава 2
Длинный дружинный дом был поделен перегородками на несколько частей. Холостые воины и отроки жили отдельно в гридницах, здесь же трапезовали и собирали большой Совет. Отделяли ото всех хворых, раненых, да еще у вожака Тополя имелась своя ложница — отгороженный угол в самом конце дружинного дома.