После вечери он вышел на воздух, прошел до конюшен и хлева, заглянул на поварню и в уже закрытую до завтра кузню, свернул ненадолго к землянке Ланы.
У дочери Тополь бывал редко — долго не мог простить ей, что девушка вышла замуж не за лесовика, предпочтя ему словенина. Потому и Всемила никак не выделял из стаи — кметь и кметь, как все прочие. Со дня свадьбы заглядывал к Лане всего раза три-четыре — больше поглядеть на внука, да еще сегодня — справиться о раненом муже. У Всемила застал его отрока Неждана — парень был по-своему крепко привязан к наставнику и позаботился раздобыть для него снятого молока и свежего хлеба. Лана, родившая совсем недавно и еще не умевшая без доброго совета и перепеленать малыша правильно, разрывалась между раненым мужем и маленьким сыном. Она не спросила ни о чем, когда вожак вошел, зато Всемил, который успел поверить, что не умрет, приподнялся на локте:
— Что решили с Недоноском, вожак?
Неждан видел паренька в трапезной и поведал об этом наставнику.
Все в стае знали, что слово вожака было решающим, когда дело касалось нападений на его воинов. Вожак должен насмерть стоять за любого в стае, но уж зато и стая держалась его до последнего вздоха. Быть изгнанным из стаи означало позор, который смывается только кровью, — все слышали о том, как порой изгнанные воины бросались на меч, потому что не могли больше жить в одиночестве. Стая была настоящей семьей даже для тех, у кого был дом, жена и малые дети.
В который раз за день запищал маленький сын Ланы. Женщина бросилась к младенцу, хватая его на руки и не зная, что делать — вроде сыт и сух. Проследив за дочерью взглядом, Тополь качнул головой:
— Утром скажу.
— Гнать его надо! — воскликнул Неждан. — Почто явился?
— Пото, что и ты! — чуть повысил голос Тополь. — Сказал — после решу, значит, после! И кончено!
Поднявшись, он вышел из землянки по покатым, уже обтоптанным ступенькам.
Снаружи уже стемнело. В разрывах сизых туч мелькали звезды. Снег казался свинцово-серым. Темными громадами выделялись дружинный дом, ограда капища и конюшни с хлевами. Кузницы и кладовых отсюда было не видать, зато тут и там виднелись бугорки занесенных снегом крыш полуземлянок. В отверстия над дверями тянулись дымки. Почти все они стойко поднимались кверху, знаменуя назавтра морозец.
Запахнувшись в полушубок, Тополь вернулся в дружинный дом, прошел к себе, по пути приостановившись и взяв из печи уголек. От него затеплил лучину на светце, медленно опустился на крытую шкурой постель.
И здесь к нему впервые подкатило забытое чувство тревоги. Что-то произошло сегодня или случится очень скоро, и судьба милостиво предупреждает его об этом.
Одинокая вдовья ложница была почти пуста. Кроме широкой постели на дубовой низкой лавке и скамьи против нее, в клети ничего не было. Голые скобленые стены были пусты — только на одной из них висело оружие вожака. Два меча и щит.
Подняв глаза на них, Тополь замер, непривычно ощущая, как захолонуло сердце. Раньше оно никогда не болело — тем удивительнее была нынче тупая сосущая боль. Длинный, идеально прямой меч в простых кожаных ножнах, не украшенных ни прошивкой, ни плетением, казалось, излучал свет. Лучина бросала на причудливо выкованную рукоять кровавые отсветы — чудилось, что переплетенные змеи медленно шевелятся, разминая затекшие в неподвижности тугие тела.
Тополь прикрыл глаза. Не было нужды извлекать меч из ножен, чтобы оживить в памяти выдавленные на его теле руны: «Тот, кому принадлежит этот меч, свершит Рагнарёк».
Меч Локи, оставленный асами много лет назад смертным людям, потомкам сына Фрейра, Ингвио, когда тот решил уйти из Асгарда и прожить жизнь смертного. Много лет он был замурован в камень в стене кладовой мужского дома далеко в Свеаланде, потом нежданно обретен — и вот теперь смирно висит на стене, извлекаемый для тех же дел и так же часто, что и любой другой меч.
Но в чем же дело? Почему сегодня так трудно успокоиться, почему болит ни с того ни с сего сердце? Неужели кончилась спокойная жизнь и стая Лесных Всадников скоро понадобится кому-то?..
Прошлым летом минуло шестнадцать лет, как он вернулся из Гардарики. Примчался, загоняя коня и до дрожи в руках боясь погони. Если бы не та женщина, жрица Перуна, он бы наутро был зарезан во славу богов, а его меч получил бы тот князь ладожский Будимир. Но боги оказались благосклонны — или просто невнимательны, и ему удалось спастись.