— Тополь… Я так хотел успеть… назвать тебя сыном… Возьми, когда я умру, у меня на груди… оберег… ворон… пусть он хранит тебя, раз не смог — меня!
Кровь уже стекала по его подбородку на шею, которая вся превратилась в сплошную рану. Я взял Ворона за холодеющие руки. Он истекал кровью на моих глазах, а я ничем не мог ему помочь.
— Возьми. — Он закашлялся.
Я торопливо рванул его рубаху, расшитую когда-то самой Мстой, и там, под одеждой, успевшей пропитаться кровью, нашарил выкованную из железа фигурку ворона с распростертыми крыльями, подвешенную на кожаном шнурке. Я осторожно извлек ее на свет. Глаза умирающего смотрели сквозь нее.
— Это тебе… сын мой… — шептал он еле слышно и невнятно из-за мешавшей крови.
— Я сохраню ее, отец, — сказал я.
Не знаю, слышал ли Ворон мои последние слова. Он угас тихо и просто — кашляя, вдруг захрипел, вытягиваясь, и обмяк.
Закрыв наставнику и другу глаза, я выпрямился, стоя над ним на коленях. Мир вокруг меня умер, да и я сам чувствовал, что умираю. Передо мной лежал человек, который хотел и мог бы заменить мне семью. Он был единственным моим другом в чужом мире славян, в мире богов, среди Этих Лесных Всадников. На сей раз я оставался действительно один, ибо в глубине души чувствовал, что никогда больше не увижу родины.
Я хотел умереть и отомстить за его смерть. И те, кто заслужил мести, были совсем близко. Что ж, они узнают, каковы викинги на самом деле!
Отложив меч, я сбросил плащ и кованый доспех, стянул через голову рубаху и остался полуобнаженным. Потом снял сапоги и покрепче стянул порты поясом. На голую грудь я повесил оберег Ворона и, взяв в две руки по мечу, медленно встал, подставляя себя стрелам.
Смерть надо было встретить с открытым сердцем, и я шагнул навстречу врагам, не думая ни о чем. Мне было все равно, сколько их впереди, ждут меня стрелы или копья. Я даже не считал вышедших против меня и не чувствовал ничего. Я умер и вновь родился, и во мне новом не было и тени страха — я знал, что иду убивать…
Это потом мне поведали, что глаза мои были совершенно пусты — мертвы, лишены всякой мысли и чувства. Но тогда я просто шел один против всех, держа в каждой руке по мечу, шел сквозь врагов, и лесовики, вставшие было против меня, вдруг дрогнули и начали один за другим опускать оружие на землю, отступая…
— Здрав будь!
Звук человечьего голоса, пробившись сквозь туман в сознании, вернул меня к жизни. Я уронил руки и пошатнулся, стараясь изо всех сил удержаться на ногах и не показать своей слабости. Но стыдить меня было некому — чьи-то заботливые руки набросили мне на плечи плащ, приобняли за плечи, как раненого, повели за собой. Я шел как в тумане, подчиняясь ведущей руке, и послушно, как ребенок, опустился на землю возле маленького костерка.
Озаренные огнем, на меня смотрели дочерна загорелые лица — большеглазые, скуластые, напоминающие чем-то северян и одновременно прокаленных солнцем жителей южных стран, поклоняющихся Аллаху. Большинство были молоды, мои ровесники, но меж ними попалось несколько старших — один из них и привел меня к огню.
— Прости нас, — сказал этот человек, выговаривая слова очень чисто и старательно. — Мы не знали, что ты один из нас…
Я оглянулся на говорившего. Смуглолицый и темноволосый, как южанин, резкими чертами лица он тем не менее был северянином. Только горбатый нос и тонкие яркие губы портили впечатление. Он тоже был обнажен до пояса — его куртка, сшитая из шкуры молодого медведя, лежала на моих плечах.
— Кто вы? — спросил я.
— Нас называют Лесными Всадниками, друг, — ответил он. — Мы сожалеем, что сразу не распознали тебя и причинили тебе вред. Позволь узнать твое имя!
Обликом я нисколько не походил на лесовиков и поэтому уклонился от вопроса:
— Но как вы решили, что я — вашего племени?
— Волк всегда остается волком, даже если его выкормили вместе со щенками домашней собаки, — подал голос один из парней.
— Мы прочли это в твоих глазах, берсерк, — объяснил старший лесовик. — Кто был тебе тот человек?
— Мой приемный отец, — ответил я так, как считал нужным.
— Как тебя называть?..
Я уставился на огонь. Эти люди говорили на языке моей матери так, словно всю жизнь прожили с нею бок о бок, не коверкая по-своему слова, как бодричи или лютичи. Первый раз я слышал ее наречие из уст других — до сей поры я считал, что мать выдумывала эти слова нарочно, чтобы отличаться от других рабынь Эрика Медведя. Странно — я поймал себя на мысли, что думаю о старом викинге лишь как о хозяине моей матери, отцом он для меня больше не был!..