Помедлив, Ведомир встал.
— Прости, князь, — произнес он, прикладывая руку к сердцу, — но мы с Бориславой ворочаемся домой и подмоги оказать тебе не в силах. Прости!
Он вышел, и Зарница с облегчением сорвалась с места следом.
Силомир нагнал их на дворе.
— Что же вы так? — укорил он жрецов. — Почто упрямитесь?.. Я княжеские помыслы ведаю и разумею — нет в них для земли большой беды… Рассудите — урмане на Русь пришли потому, что земля наша всем обильна, а на богатый кусок всякий позарится. И согнать их удалось лишь после того, как вся земля под единую руку встала, как один. Так хорошо бы и дальше жить, да только, слышите, не успели догореть погребальные костры, как отпал Изборск, в своей воле жить захотел… Князь мне про то поведал! А того изборцы не чуют, что урмане и второй раз пожаловать могут. Достанет ли у них силы в одиночку с врагом совладать?.. А вот ежели б…
— Ты подле князя в Ладоге живешь, тебе с ним спорить не след, — примиряюще рассудил Ведомир. — А только не всякий князь захочет под чужой рукой ходить. И придется Будимиру Касатичу сызнова дружины вооружать — не против урман, против своих идти!.. А то усобие Руси во вред, врагам на радость! И так ему не только я, так всякий скажет…
Силомир только покачал головой.
Зарница больше всего тревожилась о том, как бы князь Будимир не захотел впотай встретиться с нею. Она уже со страхом вспоминала свой давний сон. Будимир его наверняка тоже помнил — ведь жрица явилась ему во сне и говорила от имени богов. А что, если они еще раз захотят выразить свою волю через нее?.. И вдруг именно о том, чего так боится Ведомир?
Всю дорогу до Славенска и ставшей родной Перыни девушка боялась засыпать ночами — а ну как вновь поблазнится, что летит она над спящей Ладогой, наклоняется над пылающим во сне челом Будимира и шепчет ему… А вдруг богам и правда нужна кровь — и не просто жертвенная, добровольно отданная, но и любая, из отворенных жил? Разве не идет впрок Перуну кровь ворогов, льющаяся в бою? Нет, они ведали, что творили. А убивать во славу кого угодно людей словен не учили от века. Князь Будимир, может, и прав, да только не с того начал.
Однако дни прошли, а все было спокойно. Дома, в Перыни, старый Огнеслав покачал головой, укоряя Будимира. Он не сомневался, что начатое благое дело обернется худом.
Весенняя ночь была неожиданно тяжкой и душной. Распахнутое настежь оконце не давало желанной прохлады. Раскинув руки, Будимир метался по ложу. Туманные видения тревожили его сон. Вставали какие-то лица, слышались приглушенные голоса, мелькали картины давних боев. И каждый убитый викинг злорадно скалился, словно ведал что тайное.
— Месть свершится!..
Вскрикнув, Будимир пробудился, рывком сел на ложе, отирая ладонью взмокший лоб. В покое стояла тишина — только снаружи доносились тихие голоса ночной стражи да шуршали мыши. Все было тихо и спокойно, но князю вдруг почему-то стало страшно.
Бесшумно распахнулась дверь. Не потревожив половицы и спавшего у порога холопа, в изложню шагнул высокий старец с суковатым посохом. Очи его горели, как два угля.
— Спишь? — воскликнул он, пристукнув посохом об пол. — Спишь и беды над собой не чуешь!
Приглядевшись, Будимир с содроганием узнал старого волхва, который несколько лет назад повстречался ему по дороге в Ладогу.
— Отче… — только и мог вымолвить он. — Но как…
— Молчи, неразумный!.. — Глаза волхва метали молнии, и не дрожавший перед урманскими мечами князь почувствовал, как по спине побежала струйка липкого холодного пота. — На тебя боги Пресветлые надежду возлагали, а ты веры их не оправдал!.. Гляди, землю упустишь, а с нею и жизнь саму!
Придвинувшись ближе, он ткнул пальцем в грудь князю, заставив его отшатнуться к стене.
— Что ты молвишь, старик? В чем вина моя? — нашел в себе силы спросить Будимир.
— Зри, неразумный!
Яркая вспышка света заставила Будимира зажмуриться, закрыть глаза руками. А открыть их снова он не поспешил… Ибо перед мысленным взором предстало новое видение. Всадник осадил невысокого косматого конька, озираясь окрест.
Скроенные из кожи и мехов одежды его скрывали ладную статную фигуру, длинный плащ вился за плечами. Выпрямившись в седле, он смотрел, казалось, в самое лицо Будимира. Черты его оказались странно знакомыми, и в тот миг, когда он чуть повернул голову, князь его вспомнил.