— Считаешь, что коль я тоже из его рода, то гниль дедову унаследовал? — прищурился Будимир. — А вот не бывать тому, чтоб дальняя родня у меня власть отбирала! Вадим — да, Храбрым его не зря величали на поле брани. Да только он сидит в своем Белоозере — и пущай сидит! А явится к деду в Новый Город или вовсе сюда — так мы ему покажем, где раки зимуют! Нам же сейчас надо Земомыслово гнездо раздавить, чтоб изборяне не смели и головы подымать, а пуще того — чтоб помогли, коли что, и против Белоозера выйти…
Я уже не мог спокойно сидеть. Не то чтобы меня тронула судьба неведомого мне города и его князей, деда и внука, просто я догадывался, зачем мне нужно было очутиться тут, в Ладоге, на воинской заставе в дружине князя. Усобица продолжалась, и я должен был сделать хоть что-то, чтобы помешать ей! Только как? У богов были явно свои цели, они не спешили открывать мне их. Так что же мне было делать?
Сейчас я думаю, что проще, чем остаться и махнуть на все рукой, придумать было нечего. Но тогда я запомнил только два слова — Новый Город. Где-то там сидел старый князь Гостомысл. Сидел, не зная, что его внук замышляет новую войну против его родичей. Ведь, насколько я понимал, все князья — и Земомысловичи из Изборска тоже — приходились друг другу родней. Стаей, как сказал бы Лесной Всадник. А в стае друг с другом не грызутся.
Не помню, как я выбрался из гридни и вышел на двор. Утоптанный сотнями ног, он уже был сух и каменно тверд, несмотря на весеннюю влажную пору. Позади дружинного дома высился еще один дом — для богов.
Врата в ограде были прикрыты. Я отворил калитку и прошел к резным изваяниям богов. Сразу, хоть и никогда не видел, я узнал Перуна — Прано-громовержца лютичей и бодричей, к которым причислял себя. Подле него стояла его жена, Макошь по-здешнему, чуть позади — остальные боги, имен которых я не знал. Тут же горел костер перед плоским камнем-жертвенником и виднелся холм землянки жреца. Услышав шаги, он выполз было на свет, но не стал мешать, когда я подошел и преклонил колени перед Перуном:
— Боже! Помоги мне!.. Я не ведаю, что делать, чую лишь, что должен что-то сотворить!.. Дай мне знак — и я свершу все по твоему слову!
Перун или кто еще — но кто-то из Светлых, несомненно, слышал мои речи. В костре затрещали головешки, сложенные шатром полешки рухнули, и небольшой уголек выкатился из пламени. Наклонившись, я подобрал его.
— Что тебе надо здесь, отроче? — послышался голос жреца. — Чего от богов требуешь?
— Я уже узнал все, что мне надо. — Я поклонился жрецу и не оборачиваясь вышел вон.
Кроме воинов на заставе были и отроки — подростки от десяти до семнадцати лет. Я остановил одного и попросил найти моего коня. Привыкший подчиняться таким приказам, подросток выполнил мою просьбу — и через некоторое время я уже покинул заставу. Выпустили меня беспрепятственно, но я понимал, что это еще не удача. Удачей будет, если князь Будимир не поймет, что я сбежал. Но неясное предчувствие не давало мне покоя — уж если ладожский князь замыслил войну с соседом, он позаботится о том, чтобы про это не узнали до поры. А тем более чужаки.
Однако мне долго везло — боги, очевидно, решили, что я пока нужен им в Гардарике. По крайней мере, погони за мной не было или, вернее всего, она была, но отправилась в сторону этого самого Изборска — ведь Будимир собирался воевать с тамошними князьями, и вероятнее всего, что я отправился их упредить.
Я же ехал в Новый Город. От меня не ускользнуло, что именно там сейчас жил старый князь Гостомысл, у которого Ворон почти что убил всех сыновей. Мне нужно было повидать его и испросить прошения для моего наставника. Без этого его дух не мог обрести покоя.
Новый Город располагался близко от Ладоги — по крайней мере, отыскать его ничего не стоило. Надо было лишь спуститься вниз по течению Волхова, на берегу которого стояли оба города. Именно так, рассказывали мне, рассуждал старый Гостомысл, когда, лишившись власти в Ладоге, решил покинуть ее.
Даже издалека было видно, что Новый Город действительно очень новый. Стены, выложенные из тех же дубов, еще не успели потемнеть от времени, и вокруг раскинулась вырубка-пустошь, которой еще предстояло обрасти посадом. Через узкий в этом месте Волхов уже была налажена переправа меж Новым Городом и ограниченным тыном поселением на другой стороне реки. Город, казалось, таким образом раскинулся на двух берегах Волхова, на каждом было по детинцу: старый, от града, стоявшего тут до прихода Гостомысла, и новый, срубленный его людьми. С ровной, как ладонь, долины было видно и широкий исток Волхова, и вдающийся в реку полуостров, отгороженный от остального мира густой рощей… Словно предчувствуя, что скоро мне придется познакомиться с ним ближе, я невольно загляделся в ту сторону — там мне показалось какое-то строение.