Зато при этом он считает великой жертвой со своей стороны то, что до сих пор не завел любовницу на Квирине! И то, что позволяет тебе работать, и не упрекает тебя этим, и даже почти не попрекает тем, что ты ходишь в церковь. Это он себе ставит в великую заслугу. Ну разве не так, согласись? Он не закатывал тебе скандалы, говоря именно такими словами — ты подавляешь меня, я жертвую собой ради тебя? А ты не могла понять, в чем это подавление заключается. С его точки зрения — в том, что ты ходишь в церковь и работаешь. Это, по его мнению, огромная жертва с его стороны...
... Странное дело, но чем дольше говорил сагон, тем больше успокаивалась Ильгет. Он неправ. То есть, может быть, что-то в его словах и есть... отдаленное... но он очень сильно преувеличивает. Пита нормальный, хороший человек. Да, эгоистичный, но ведь все мы такие. Можно подумать, что я святая. Но ТАК быть не может. Сагон не прав. Не может Пита думать так. Он просто запутавшийся, нервный, наверное, инфантильный немного человек.
— Ты так считаешь? — усмехнулся Хэйрион, — А зря. Я ведь говорю тебе чистую правду. И придет время, муж бросит тебя. Любовница, кстати, у него уже есть. Не вздрагивай. Нет, это правда. Я знаю, что тебе сказал Дэцин. Но если ты убедишься, что у твоего мужа есть любовница — ты поверишь всем остальным моим словам? Так вот, она есть у него. Если хочешь... ну посмотри дома его почту, он ее держит без пароля, рассчитывает на твою порядочность. Видишь, я предлагаю тебе вполне вещественное доказательство моих слов. Подумай над ними.
— А зачем ты мне говоришь все это? — тихо спросила Ильгет, — зачем тебе это нужно?
Хэрон вдруг оказался с ней рядом. Совсем рядом. Какие страшные все-таки глаза у него... бездна. Слепая бездна.
— Потому что я люблю тебя, Ильгет, — сказал он и коснулся пальцами ее руки. Совсем человеческое прикосновение. Тепло. Ильгет пронизал ток... вот оно, либидо, подумала она с горькой усмешкой. Сагон был тонким и узким мужчиной, не в ее вкусе. Но пряное, острое желание коснулось завязи, едва не взорвавшейся от этого касания. Вот с ним бы у меня получилось... Господи, какой кошмар, о чем я думаю! Господи, помилуй! — взмолилась Ильгет.
Хэрон был далеко. Далеко, и словно в дымке. Странно подумать — как он мог коснуться ее?
— Я люблю тебя, Ильгет, — издали повторил Хэрон, — я не претендую на... на тебя. Но... я хочу, чтобы тебе было хорошо. Просто хорошо. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Вы не венчались с Питой. Твой брак признан действительным только по разрешению епископа, и ты это знаешь.
— Но ведь признан! — возразила она.
— Он чужой тебе человек. Чужой и чуждый. Он мучает тебя. Ты должна быть собой. Подумай о себе. Я не предлагаю тебе немедленно бросить мужа. Просто будь сама собой. Живи так, как ты привыкла. Не приспосабливайся к нему, ты же видишь, из этого ничего не выходит. Он все равно недоволен. Ты несчастна...
— Но если я еще не буду приспосабливаться... он же тогда точно уйдет, — неуверенно сказала Ильгет.
— А тебе нужен такой человек? В самом деле. Ты ведь несчастна с ним.
— А что, счастье — это главное в жизни?
Сагон пожал плечами.
— Для подавляющего большинства людей — да. Ты, конечно, рассуждаешь оригинально. Я бы спросил тебя, что главное, — лицо его вдруг исказилось, — да беда в том, что я знаю, что ты ответишь.
— Ты знаешь, — кивнула Ильгет, внутри ощутив радость, — потому и не спрашиваешь... бес.
— Ты ведь не любишь его. Ты это сама понимаешь.
— Люблю.
— Нет. Ты стараешься себя убедить, что любишь. Потому что так положено. Но ведь не случайно тебя даже не тянет к нему физически. Да, ты ощущаешь мою правоту... Ты действительно, как ни странно, виновата в этом. Если ты не любишь его, зачем жить с ним?
— Нет, — сказала Ильгет, — я люблю его. Он мой муж. Единственный. А не тянет... Просто у меня физиология такая.
— Он ведь унижает тебя.
Ильгет пожала плечами.
— Не знаю. Почему? Чем?
— Да, для тебя не существует унижения... Но посмотри другими глазами на все это: он над тобой издевается, живет, как ему нравится, а ты стелишься, делаешь для него все, и получаешь одни упреки.
— А зачем мне смотреть ЧУЖИМИ глазами? — спросила Ильгет.
— Да хотя бы потому, что твои слепы.
— Мои глаза слепы? Мои?! — Ильгет с удивлением уставилась в неподвижные сагонские зрачки.
Что-то менялось в лице сагона... он снова сидел близко к ней.
— Я в чем-то понимаю твоего мужа, — сказал он медленно, — ты действительно чудовище. Единственное, что ты... может быть... еще способна понять — это боль. Он, конечно, не может причинить тебе такую боль, которая произвела бы на тебя впечатление. Но я-то могу...
Господи, Иисусе, Сын Божий... подумала Ильгет. И вдруг до нее дошло.
— Ты не можешь, сагон. Ты развоплощен. У тебя нет власти надо мной.
— Рано или поздно я встречу тебя, — воздух стремительно серел. Фигура впереди расплылась и почти исчезала, — я встречу тебя, и тогда берегись.
Нельзя сказать, чтобы эти слова не вызвали у Ильгет страха. Она стала повторять молитву про себя.
Толчок. Она сидела по-прежнему на чем-то жестком. На полу. Опершись спиной о кровать. В комнате было темно. И свет не включится, подумала Ильгет. Наверное. Сил не было совсем. Она попробовала опереться на кровать, переползти. Но кровать оказалась совершенно мокрой. От пота, или? Судя по запаху — или... ничего себе дела. Белье Ильгет тоже оказалось мокрым.