— Триста восемьдесят человек, Иль. Этот твой блаженный посчитал, что просто усыпить их газом будет хоть и гуманно, но неблагородно. Так вот, они каждого выводили во двор — по одному — и спрашивали, не хочет ли он оставить свое богомерзкое занятие и перейти на нашу сторону. Ну, разговор, конечно, долгим не был, времени бы не хватило. Эти фанатики делали круглые глаза и орали «да здравствует Цхарн!» Арнис аккуратненько приставлял бластер к виску и убивал. Своей рукой, заметь. Пятую часть, а может, и больше — они на пять бригад разделились. Это, как ты понимаешь, заняло несколько часов. Ну все, это его и сломало. Потом он воевал, в принципе, нормально все делал... но видимо, уже так, на чувстве долга. Он уже был сломанный.
Иволга перевела дух. Рассказать еще, как он напился, как она его ругала... да нет, не стоит. И так все ясно.
— Боже мой! — сказала Ильгет, — Боже мой!
— Осуждаешь его? — спросила Иволга.
— Да как я могу... что ты говоришь? Ты вот сама — осуждаешь?
— Нет. Во-первых, я бы вообще их спокойненько задушила газом. Как мух. Во-вторых, это дело не мне поручили, а ему. А посему мое дело молчать в тряпочку. И сочувствовать.
— Вот именно, — сказала Ильгет, — ведь мне этого не поручили. Я в такой ситуации не была. Как я могу осудить человека, попавшего в такую ловушку... тем более, он сам себя, похоже, осудил. Что же теперь делать-то, Иволга? Ты знаешь, а он ведь испугался, когда узнал, что я к тебе еду.
— Ну ясно... ты для него — этакая святая, боится, что узнаешь о его неблаговидных делишках на Анзоре. И любить перестанешь. А меня он знает, знает, что я все выболтаю.
Иволга вдруг замолчала. В гостиную вошел ее муж, Дрон. Ильгет посмотрела на него с любопытством — виделись редко.
Нормальный, интересный даже человек. Очень высокий, тощий, лицо узкое и выдолбленное глубокими морщинами от носа к губам. Пепельные короткие волосы.
Что-то странное связывало Иволгу с Дроном... И откуда он — Иволга так и не объяснила. То ли с Терры, то ли не совсем. Явно не квиринец.
С друзьями Иволги он предпочитал не встречаться.
Дрон посмотрел на женщин и вдруг сказал.
— Чего вы тут сидите? Такая погода чудная. Пойдемте, что ли, прогуляемся в лес...
Арнис не пошел на исповедь — он встретился с отцом Маркусом в зале общины.
Он честно рассказал о происшедшем. Отец Маркус слушал внимательно, а потом сказал.
— Ну почему же ты не исповедался, Арнис? Хочешь, я схожу за облачением, и...
— Нет, — Арнис покачал головой, — не надо. Вы скажите, что мне делать теперь... Убить себя? Я думал, но... Иуду что-то вспомнил. Не выход ведь это.
— Не выход, — согласился отец Маркус, — Арнис... ну подумай сам, как все происходит. А вот если бы тебе снова такой приказ отдали — ты бы его выполнил?
— Да, — сразу ответил Арнис, — в том-то и дело, отец Маркус, я бы опять поступил так же.
Священник задумался.
— Значит, ты не считаешь это грехом?
— Не знаю... наверное, грех. Я ничего уже не знаю. Конечно, грех, раз совесть обличает. Но если бы мне Дэцин опять отдал такой приказ, я бы его выполнил. Поймите, у нас действительно не было выхода.
— То есть эти смерти предотвратили еще худшие последствия?
— В конечном итоге — да.
— Значит, это не грех. Ведь ты убивал на войне, Арнис, и считаешь это нормальным, а здесь разница только количественная.
— Я еще не убивал пленных.
— Пленный, не пленный — Писание разницы не делает. Убийство есть убийство. Однако же убийство на справедливой войне — не грех.
— Да... я это и сам знаю. И это все логично, отец Маркус. Но только совесть вот... понимаете, по логике это был не грех. А как глаза закроешь... и видишь это опять. И опять. И снится. Страшно это — как жить-то дальше?
— Так и жить, Арнис, так и жить. Тоже крест. А куда деваться? Ну, сходи к психологу, облегчит он твои страдания. А мне... и отпустить-то тебе нечего. Прав ты.
— Да как же я могу быть прав?! — Арнис едва не закричал, — если бы вы только видели...
Отец Маркус опустил голову. Пальцы его нервно барабанили по перилам балкона.
— Арнис, — сказал он, — а может, это от гордыни все? Хочешь совершенным быть?
— Нет. Я думал уже об этом. Вообще не во мне ведь дело! Ну проклят я, в ад пойду, ладно... А те-то, убитые, их уже не вернуть, вы понимаете? Не могу я себе этого простить. Ну может, Бог бы мне это простил, Он все прощает. А я не могу, вот в чем беда... потому и на исповедь не иду. Не хочу я этого прощения. А вы еще говорите, я не грешен... Тем более не хочу!
— Молился?
— Да...
— Все вот это Богу рассказывал?
— Не помогает. Не слышу, не могу понять ничего.
— Закрыл ты сам себя от Бога, Арнис. Осуждением своим. Сам себя осудил на ад... будто твое это дело. Ведь не только других — и себя судить-то нельзя. Это Божье дело. А грех твой — уныние. Отчаяние. А не то, что ты сделал...
— Не грех, значит. Так и я снова бы так же поступил. Значит, что-то не так в самой основе, — вырвалось у Арниса, — значит, не моя вина... а что-то у нас просто неправильно.
— Арнис, — сказал священник, — я уже человек пожилой. У тебя жена, дети... детей много на Квирине. Если сагоны сюда придут, никто из нас не останется в живых. Мало того, многие души погибнут. Если не вы... я знаю, трудно вам, тяжело, невыносимо. Не могу я тебе сказать — иди на эту войну. Не могу. Но если никто не пойдет — ты знаешь, что будет.
Арнис кивнул.
— И это все тоже правильно, — сказал он, — только не снимает... вины моей не снимает. Их глаза... лица... все это я помню. И всегда буду помнить. Отец Маркус, вы действительно считаете, что такой вот человек, как я... убийца... может подойти к Причастию?
— Да, Арнис.
— Спасибо, — Арнис посмотрел священнику в лицо долгим тяжелым взглядом, — спасибо. До свидания. Я пойду.
Больше Арнис в церкви не появлялся. В городе он вообще не любил бывать. Уходил куда-нибудь в лес с Ноки. Играл с собакой в палочку, сидел у ручья, слушая журчание воды.
Лес прощал. Собака прощала — она и не знала ничего. Перед ней не было стыдно. С ней можно играть, ее можно учить — для собаки ты Бог, ты прав всегда. Лесу тоже все равно, деревья и камни примут тебя таким, как ты есть.
— Они мне говорят, иди к психологу. Дэцин сказал еще на корабле, — рассказывал он Ноки, внимательно глядящей ему в глаза, — ну хорошо, предположим, пойду я к психологу. Тут одно из двух — или никакого толка не будет... да я и думаю, что не будет, потому что если уж отец Маркус не помог... Или второе — этот психолог измыслит какой-нибудь способ меня утешить. Убедить, что я прав, что все нормально. Взять так и убить триста восемьдесят человек — это нормально. Я убедюсь... убежусь... в общем, короче, у меня все пройдет, и я дальше буду таким же... счастливым идиотом. Песенки буду петь, с детьми играть, на пляж будем ходить всей семьей. Иль на меня будет смотреть влюбленными глазами. Все хорошо, все прекрасно... а те, убитые — они уже в земле. Их не вернуть. Я ничего не могу для них сделать, ничем не могу вернуть прошлое. Да и вернул бы я — поступил бы так же. Так вот, Ноки, знаешь — я не хочу, чтобы психолог мне помогал.