Так же, собственно, и с личными контактами. Сагон не ломает человека, пока есть надежда обмануть его.... удовлетворить его самое заветное желание. Вот как у Ландзо – он же на самом деле очень был привязан к Анзоре... патриотизм, это у него, может быть, даже и стержень. Действительно, самое заветное. Сагон ему предложил работать для блага Родины, сделать ее такой, как Ландзо мечталось... он ведь даже думал сотрудничество с Квирином начать, и все такое. Наивно, конечно.
– Да, – сказала Ильгет, – если про мой опыт вспомнить... ну, он у меня неинтересный, правда. У меня тогда единственным вообще желанием было – избавиться от боли. Меня уж точно ничем другим нельзя было заманить в тот момент. Так ведь он меня избавил от боли. Но это, правда, ему не помогло...
Арнис обнял ее за плечи.
– Извини, – поспешно добавила Ильгет.
– Ну что ты... наоборот, спасибо, хотя не хочется это вспоминать, конечно.
– Да ничего, я давно об этом думаю спокойно.
– Так вот, о чем я... То есть сагон может и стремится удовлетворить самый главный интерес человека. Ну а если этот интерес, так сказать, благородный? Духовный? Если человек в самом деле хочет приблизиться к Богу?
– Арнис, но я думала, ты уже понял... ты же понял, что приближение к Богу не имеет ничего общего с развитием сагонских способностей, с проникновением в иные миры?
– Я-то понял, а вот кто-то может и не понять. Ведь есть целый ряд учений... гностических, скажем. В той же Бешиоре была эта ересь. Или эзотерические общества, которые у нас на Квирине никто всерьез-то не воспринимает, так, балуются люди. Ведь это их идея!
– На Эдоли тоже было много ересей... – сказала Ильгет.
– Но ты пойми, большую часть этих ересей, как и вообще эзотерику объединяет как раз эта мысль – что возвышение духа, отторжение всего материального, поднятие в иные, нематериальные сферы – это и есть приближение к Богу!
– Вообще да, – ошеломленно сказала Ильгет, – я просто не задумывалась. Но да, это так... я вот читала книгу одного такого... эзотерика, в общем. Он там описывал, что есть много потусторонних миров, чем выше, тем духовнее, прозрачнее, дальше от материального, и по ним можно идти, как по ступеням, а в конце этой лестницы миров – Бог.
– Так ведь сагоны именно это могут использовать. Причем им даже не обязательно представляться сагонами. Скажут, что они какие-нибудь ангелы, Творцы или еще какие духи... Из высоких миров.
– Да, думаю, что они могут так обмануть человека, – согласилась Ильгет, – заставить его на себя работать. И даже развиваться, так сказать, духовно до определенной стадии... ну то есть развиваться в ту сторону, в которую нужно сагонам. В эти самые нематериальные миры проникать.
– Но есть еще и похуже мысль... – Арнис замолчал. Стоит ли об этом говорить Ильгет?
Но раз уж начал...
– Видишь, Иль... Ландзо мне сказал, что его удержало только одно. Он не мог позволить, чтобы казнили его друзей. А они готовы были отдать за него жизнь.
Но теперь представь, что стоит сагонам инсценировать аналогичную жертвенность? Ведь это, понимаешь, тоже пунктик, за который они в принципе могут зацепиться. Для этого на самом деле даже жертвовать собой не так уж обязательно. Да и вопрос, может ли сагон пожертвовать, ведь он, собственно, и смерти не знает – ну несколько лет без физического тела... и боли они не чувствуют, умеют отключать. Но ведь это не всем известно. Так же, как сагону не обязательно представляться сагоном, как я уже говорил. Вызывать к себе чувства безумной любви и преданности они умеют! И я не верю, что только в примитивных тупых бездуховных людях. Я не верю, что все лервенцы были такими. Многие из них... они очень хорошие люди, Иль. Не каждый пойдет на смерть за свои убеждения.
– И Кьюрин, – тихо добавила она.
– Вот именно, и Кьюрин полюбила сагона, который представился ей как бы спасителем... как бы он за нее заступился и даже якобы был наказан. Их можно полюбить! Они очень легко могут представиться кем угодно... даже, наверное, Христом. Это кощунственно, но для них ведь не существует кощунства.
– Я помню, – сказала Ильгет, – у нас на Ярне как-то я сталкивалась. Одна женщина принимала якобы диктанты якобы от самого Христа. Конечно, он при этом назывался Великим Духом, одним из каких-то там семи творцов Вселенной... То есть, разумеется, не церковное понимание.
– Вот-вот! Представляешь, от кого эта женщина на самом деле могла принимать «диктанты»? Ну не обязательно Христом... кем угодно можно представиться. Можно ангелом. Можно, скажем, духом-народоводителем, или какие еще бывают фантазии... Если человек во что-то верит, чего проще, прийти и представиться именно тем, во что он верит. И вести себя соответственно. Почти. Настолько почти, что человек этого и не заметит...
– Господи, как страшно то, что ты говоришь, – медленно сказала Ильгет, – выходит, завтра ко мне... или к тебе... явится сагон, скажет, что он Архангел Михаил.... или сам Христос, и мы послушаем.
Арнис подумал.
– Да, и это может быть... Но если исходить из основной цели сагонов... Мы пока ее точно не установили, однако ясно, что многих они уговаривают идти по пути вот такого «духовного развития» – то есть развития способности чувствовать, видеть, слышать мир иной. Если кто-то из святых или сам Господь, предположим... ну тот, кто Им представится – начнет нас уговаривать это делать, ведь ясно же, что это против Библии и предания Церкви. А значит, основной критерий будет не выполнен. Мы сможем распознать сагона, если будем преданы Церкви. Она всегда запрещала такое развитие.
– Арнис, – сказала Ильгет, – ну а если он Церковь сделает своим орудием на земле? Ведь было же разное...
– Да, но лишь ненадолго, – возразил Арнис, – ибо сказано: врата ада не одолеют Ее. Церковь поправит сам Господь. А то, о чем я сейчас говорил, это преданность не собственно земной, существующей в данный момент Церкви, но Писанию и Преданию, которые неизменны.
– Тоже верно, – согласилась Ильгет.
– Ведь если завтра нам в церкви скажут, что надо развивать сагонские способности, три четверти людей просто из нее уйдут и будут молиться где-то отдельно, сохраняя верность Церкви Небесной. Другой вопрос, что конечно, сагон на каких-то этапах может использовать и церковь в своих целях... но сугубо тактических, политических целях. Хотя я таких примеров не знаю. Но теоретически такое может быть. Наверное. Мы обязаны рассматривать и такую возможность.
– Знаешь, – тихо сказала Ильгет, – когда ты вот это говоришь... кажется, земля под ногами качается. Кажется, во что вообще верить... как жить? За что держаться? Если каждый, буквально каждый может ошибиться. Быть обманутым.
– Иль, мы уже давно так живем, – Арнис крепче прижал ее к себе, – ну хорошо, пусть не обманутым. Значит, сломанным. Я, честно говоря, не думаю, что реально есть люди, способные выдержать ломку... достаточно длительную. Ну четыре часа, ну шесть... Сутки. Не знаю.
– Сутки...
– Не надо, Иль.
– Это хуже пытки. Хуже. Это...
– Прости меня, Иль.
– Нет, ничего... у меня просто вдруг воспоминание... как прорезалось. Все, я уже не помню.
– Мы уже давно так живем, не надеясь ни на свой разум, ни на сердце... Тебе еще хуже, потому что я-то это знаю больше теоретически, а ты на практике. Но что же поделаешь, Иль?
– По крайней мере, хорошо, что на Квирине нам ничего не грозит...
– Да, это уже счастье. Иль... – вдруг сказал Арнис, – ты не оставишь меня? Что бы ни случилось?
– Почему ты спрашиваешь?
– Я не знаю. Вдруг так...
– Конечно, Арнис. Ну что ты. Это для меня последнее, – сказала Ильгет, – как Символ Веры. Я никогда не оставлю тебя.
Время шло потихоньку. Каждый день тянулся очень долго, и в конце Ильгет записывала в семейный дневник все, что происходило. Казалось, день длится целую вечность, и событий в нем столько, что хватило бы на год. Но когда оглянешься назад – время пролетает так быстро... Рождество, потом Пасха, теплое лето, и вот уже снова, глядишь, Рождество.