– Ладно, ладно, молчу, – пробормотал Арнис.
– Ты у нас прямо диссидент какой-то, – с упреком сказал Гэсс.
– А что, может быть, через пару десятков лет Визар войдет в Федерацию, – мечтательно заметил Иост.
– Сомнительно... Ярна что-то не торопится, – уронил Арнис.
– Так и не надо, – воскликнул Иост, – там же еще сагоны остались... или один сагон. Чует мое сердце, мы там еще работать будем.
– Не дай Бог! – вырвалось у Ильгет. Ойланг вдруг сказал.
– Хватит заниматься всякой ерундой. Айэла, ласточка, что ты так тихонько? Давай погромче, а? Давайте лучше песни послушаем.
– С удовольствием, – Айэла заиграла громче. Чудный ее грудной голос завибрировал в медотсеке, в пронзительной тишине. Она пела очередной перевод Иволги с терранского.
Чем дольше живем мы, тем годы короче,(18)
Тем слаще друзей голоса.
Ах только б не смолк под дугой колокольчик,
Глаза бы глядели в глаза!
То ветер, то море, то солнце, то вьюга,
То ласточки, то воронье,
Две вечных дороги – любовь и разлука -
Проходят сквозь сердце мое...
Арнис с Ильгет распрощались с товарищами и вышли из штаба в сопровождении своих двух собак. Ноки снова была щенной, но пока это никак не проявлялось, она бодро чапала за хозяевами по дороге.
– Может, пешком пройдемся? – предложил Арнис, – по дороге Эльма заберем.
Ильгет подумала. Дети уже, вероятно, вернулись из школы... Но идти здесь всего час. Так хочется просто прогуляться с Арнисом... Вроде и усталость прошла.
– Пошли, – согласилась Ильгет. Арнис взял ее за руку. Мы как дети, подумала она, ходим за ручку. Но это так хорошо, так приятно... да и все равно никто не видит.
Вскоре полигон кончился. И кончились тучи. Так удивительно было снова видеть безоблачное, уже чуть потемневшее небо, идти среди весенних запахов просыпающейся земли. Слышать пение птиц – на полигоне их нет. И уже чудится отдаленный шум моря.
– Иль, а ведь на той неделе уже день нашей свадьбы, помнишь?
– Конечно.
– А знаешь, что мы сделаем? Я вот что придумал. Мы отправим на этот день куда-нибудь всех детей. Маму попросим, она наверняка их возьмет с удовольствием. Или можно маму к нам пригласить, а мы с тобой уйдем. И мы проведем этот день только вдвоем. И ночь тоже. Можно снять номер в отеле, отдохнуть просто.
– Ой, Арнис... как здорово, – воскликнула Ильгет, – с детьми, конечно, хорошо, но мы с тобой сто лет уже не были вот так... только вдвоем. Это такой праздник будет!
– И никаких поздравлений, ни друзей, никого. Только ты и я.
– Арнис, – Ильгет вдруг остановилась. Он посмотрел ей в лицо.
– Ты что, заинька?
– Можно я тебя поцелую? – вдруг спросила она шепотом. Арнис обнял ее, и бикры не позволили ощутить близость тел, но губы слились воедино.
– Радость моя, – сказала она, – я тебя ведь целый день не видела... только по грависвязи... так соскучилась уже.
– Пойдем, – прошептал Арнис, снова взял ее за руку и повел, как ребенка, – пойдем, ласточка моя.
– Как это будет хорошо, – мечтала Ильгет вслух, – мы с тобой пойдем просто в лес, да? И будем гулять весь день. Я сделаю крендельки, возьмем с собой. И яблок.
– Можно вообще уехать из Коринты на денек. На Квирине еще много хороших мест. Скажем, в Санту, там есть такой чудный парк.
– Я помню! Мы же ездили с детьми.
– А еще лучше, где ты не бывала раньше. Я ж тебе еще столько мест не показал!
– А потом всю ночь... Арнис, мы ведь не будем спать?
– Ну какой может быть сон...
Они не стали спускаться до Набережной, пошли через Грендир. Здесь ближе. Шли по краю дорожки – сейчас, вечером, в парке все еще было довольно много бегунов, кто в бикрах, кто в плотно обтягивающих тело рэстан-кике разного цвета. Прошли мимо гигантского прозрачного шара – антигравитационной установки, где внутри кувыркались в невесомости спортсмены – отрабатывали координацию тела и бой в отсутствии силы тяжести. Миновали длинную поляну с установленными на ней снарядами и препятствиями, и здесь все еще тренировались эстарги.
– Вот знаешь, что удивительно? – задумчиво сказал Арнис, – что с тобой никогда не бывает скучно. Если послушать, что мы все время друг другу говорим – ведь одно и то же! А никогда не надоедает.
– Только знаешь, – ответила Ильгет, – у меня часто бывают... ну, совесть мучает.
– Из-за Питы, – понял Арнис.
– Да. Я говорила с отцом Маркусом, но...
– Лишнее самоедство – такая же вредная крайность, как гордыня, впрочем, это ее обратная сторона... Но что я говорю, сам же этим страдаю. Вот знаешь, на мой взгляд, кто очень уравновешенный в этом плане человек? Иволга.
– Да, Иволга удивительный человек. Но... у меня тут даже не в самоедстве дело. Я просто все время думаю – что же у нас там не получилось? Можно просто сказать – ну разные люди, не сошлись. Но это по-светски. Бог же случайностей не допускает. Не могло это случайно выйти. А почему, для чего... Наверное, я должна была осознать какие-то грехи свои... впрочем, я осознала.
– Мы с тобой оба, Иль, боимся быть плохими. В этом наша проблема. А не надо бояться... Я как-то вот понял, после Анзоры. Не надо. Да, я плохой. С человеческой точки зрения, наверное, очень плохой.
– Арнис, ты самый лучший.
– А это неважно. Вообще не надо о себе думать. Надо о деле.
– Вот это, наверное, очень правильно... И ведь ты знаешь, я Пите как-то сказала то же самое... дура, хотела поправить отношения. Поговорить с ним по душам. А он раскричался... Сказал, что да, вот именно, он мне всегда это говорил, а я всегда думала только о себе и о своих делах, а не о НАШИХ делах. А какие наши дела-то... У нас и дел-то не было никаких, кроме секса.
Голос Ильгет вдруг стих. Арнис остановился, прижал ее к себе, прижал голову к груди, коснулся губами золотистой теплой макушки.
– Иль, не надо... Не надо. Больно тебе. Не надо это... Забудь, не думай. Это пройдет.
– Ничего, – Ильгет улыбнулась неловко, – ты прости, что я... чего-то вспомнила. А ведь мне тогда казалось, я счастлива. Вполне нормально живу. Ну семья как семья. Не идеально,но все равно – есть муж.... А сейчас я почему-то с таким ужасом об этом думаю, как мы жили-то? Как вспоминаешь все его слова, так тошно становится.
– Сагонов не надо слушать, не надо воспринимать всерьез.
– Он же не сагон.
– Те же принципы. Людей тоже не надо принимать слишком всерьез, особенно, когда они в гневе. Золотиночка моя... Господи, да когда же у тебя это пройдет?
Он стиснул ладонь Ильгет.
– Пойдем потихоньку... Я буду с тобой. Не бойся ничего, солнышко мое, не думай ни о чем.
– Я не знаю, я не права, наверное... Впрочем, неважно это.
– Это неважно, это прошлое. Оно прошло. Боль осталась, но она уже слабеет. Не вини себя, отец Маркус же тебе сказал. Ты же моя девочка, моя... Ты знаешь, иногда я жалею, что его не убили там, на Ярне... даже я мог бы.
Ильгет вздрогнула.
– Ты что, Арнис?
– А мне терять нечего, – сказал он, – я все равно уже убийца. Одним грехом больше, одним меньше. А за твою боль я кого угодно убью.
– Нет... не надо. Ты же знаешь... Мы же должны прощать. Правда, не знаю, мне все равно больно все это вспоминать. Но убивать все равно неправильно.
– Хорошо, – покорно сказал Арнис, – если ты не хочешь, я этого не сделаю.
Как-то незаметно прошло лето – в походах и морских плаваниях, в работе, прогулках по Набережной, почти ежедневных купаниях. В сентябре семья решила взять отпуск, это было для всех удобно – и дружно отдохнуть. Не на Артиксе, конечно, на это денег не было, а подешевле, на Олдеране. На самой планете предполагалось провести две недели – в основном, это были познавательные экскурсии и отчасти развлечения – но еще почти три недели требовались на дорогу туда и обратно. Впрочем, лайнер и сам по себе представлял прекрасные возможности для отдыха.
В школе каникул не существовало. Зато родители могли в любой момент взять ребенка из школы на любое время. Это удивляло Ильгет, но в общем, было вполне объяснимо. Само обучение было индивидуальным, то есть ребенок ничего не пропускал, у него был личный план, который можно прервать, а затем продолжить. А участие в делах катервы не так уж обязательно, любого ребенка можно заменить.